Эсперанто

Я против перевода нарративов с эсперанто на какой-либо язык, на эсперанто — да, а уникальные литературные сокровища — разве что по одной главе, ради привлечения к изучению Эсперанто.
Тут в Сеуле проходил очередной конгресс, и Владимир попросил меня перевести приветственное слова Марка Феттеса. Очередной взгляд на цели Эсперанто. Хотя типажно, цель Заменгофа была, как всегда — пролетарии всех стран — объединяйтесь!

Но, может, вам будет ближе трогательная обывательщинка. Вещь-то хорошая.

Поздравительная речь президента УЕА
Марка Феттеса.

Уважаемые почетные гости, дорогие участники конгресса,
Здесь и сейчас мы собрались, чтобы испытать снова это чудо, которое называется Всемирный конгресс эсперанто. Как феникс, возрождающийся из золы, каждый год в течение недели, вновь появляется где-то в мире культурная столица эсперантистов. Почему это чудо? Потому что это всегда узнаваемый, один и тот же город, независимо от того, находится в Гаване или в Хельсинки, в Вене или в Ванкувере, в Токио или в Тель-Авиве. Приезжают сначала десятки людей, потом сотни, и становятся огромной волной встреч и переговоров, приемов и концертов, лекций и совещаний, разговорных клубов, спектаклей, концертов, конкурсов, всех способов использования языка, объединяющего людей. Таков наш город. Добро пожаловать в него!

Я признаюсь сразу, что у нас не те проблемы, которые у обычного города. Когда речь идет о жилье и транспорте, а также воде и электричестве, если дело доходит до магазинов, полиции и больниц, мы можем преспокойно оставить эти услуги в руках наших хозяев — сейчас корейцев, которые показывают себя на каждом шагу очень гостеприимными. Мы особенно рады, что на этот раз почтили нас своим присутствием наши главные организаторы: это сам мэр Сеула, и президент Ханкукского университета иностранных языков и нашего съезда. Мы благодарим их обоих, и всех их коллег в муниципальной службе и университете, которые заботятся о нас на этой неделе!

Мы, следовательно, в каком-то смысле город гостей. Давайте задумаемся об этом. Действительно, гости бывают разные — даже среди эсперантистов! Есть гости, которые опустошают холодильник и бар, разводя грязь по всему дому, пинают собаку и ругаются с соседом. С другой стороны, есть гости, которые приносят подарки, благодарят за обед, помогают с уборкой, и играют с детьми. Но это не так просто. Надо научиться быть таким гостем, и, возможно, учиться и учиться, каждый раз, потому что в каждой поездке вы знакомитесь с новыми людьми, новой культурой, новой ситуацией. Учиться быть хорошим гостем, похоже на то, как учиться иностранному языку; всегда стараться больше узнать.

Я думаю, что Людвиг Заменгоф, создатель Эсперанто, также был нашим первым главным теоретиком того, как быть гостем. Уже в первой книге он писал о своем видении языка, который «не вмешиваясь в домашнюю жизнь людей, мог бы, по крайней мере, в странах с мультиязычным населением стать языком государства и общества». При таком описании мы можем представить Эсперанто хорошим гостем, который вряд ли вмешивается «в домашнюю жизнь» своих хозяев, зато приносит ценные подарки, в том числе более широкое общение и более глубокое равенство. И двадцать пять лет спустя, когда Заменгоф направил свои усилия на идею хомаранизма, мы можем видеть продолжение его наставлений об этике гостя. Потому что хомаранизм в основном состоит из принципов гармоничного сосуществования с другими людьми, а Декларация о хомаранизме как будто свод рекомендаций о том, как быть хорошим гостем в мире большого разнообразия языкового, культурного и религиозного.

В этом году мы отмечаем столетие со дня смерти Заменгофа. Во всем мире происходят церемонии, симпозиумы, конференции, посвященные работе его жизни. Но я хочу, для более широкого понимания смысла, как элемент ответственных человеческих усилий, попросить вас жить в гармонии на нашей маленькой и уникальной планете. Я думаю, что, если бы жил сегодня Заменгоф, наверняка он безоговорочно присоединился бы к тем, кто призывает к более экологически совместимому поведению наши современные сообщества. Как мы все можем подтвердить, наша индустриальная цивилизация, все изобретения прошлых веков, как правило, идут за счет чрезмерной, даже безудержной эксплуатации природы, мы ведем себя так же, как худший гость, который не только загрязняет дом, но в конце концов уничтожает его. Это прямо противоположно поведению, которое рекомендует Заменгоф, потому что, следуя его идее, хомаранист не может быть плохим землянином. В обоих случаях, это хороший гость, с одинаковым этическим отношением: быть легким на подъем, любить других, стремиться наладить продолжительные отношения со всеми. Этот другой также может быть животным, растением, рекой, пустыней, лесом, или любой частью природы, это не меняет ничего существенного в том, как нужно себя вести.

Эти мысли пришли ко мне, относительно нашей темы конгресса этого года: «Туризм и развитие: Путь к ответственности перед будущим» На первый взгляд этот вопрос кажется далеким от духовного вклада Заменгофа, в котором нет слов, как «ответственность перед будущим» и «экология», потому что в то время их еще не изобрели. Более глубокий взгляд показывает большую совместимость между его рассуждениями и современными концепциями. Ответственность перед будущим, мы могли бы сказать, это наш современный способ говорить о ненавязчивости, это понятие Заменгофа, мы находим уже в его первой книге. Ответственное социальное развитие является таким развитием, что снижает навязчивость общества к экологическим и культурным системам, которые поддерживают его. И ответственный туризм такой туризм, который направлен на развитие в соответствии с потребностями и возможностями принимающей страны и народа, способствуя ее экономическому, экологическому и культурному благосостояние. Как хороший гость.

Хороший гость также стремится учиться у своих хозяев. Давайте, на несколько минут отвлечемся, на жизнь корейского мыслителя, человека, который жил более тысячи лет назад, до Заменгофа, но мне кажется, который был его духовным родственником. Его звали Цхой Цхивон; потом он принял прозвище Го-ун, «Одинокое облако». Как Заменгоф, он родился в королевстве на периферии великой империи, китайской династии Тан. Заменгоф получил образование в России, и поехал в Москву для учебы в университете; Цхой получил образование на китайском, поехал в Сиань, когда ему было всего 11, чтобы обучиться в классической имперской системе обучения; он уехал из Кореи, когда ему шел 27ой год. И оба мужчины вернулись домой с сильным убеждением в необходимости духовно-этической переориентации общества вокруг них, которому они посвятят всю свою жизнь.

Как и Заменгоф, Цхой думал совсем непривычно. Он отверг традиционное разделение между народами, государствами и религиями, изложив свое отношение в словах:
Правда не далеко от людей,
Для человека не существует чужой страны.
Он вывел из глубокого знания учения Конфуция, Лао-Цзы и Будды, он собрал их в общее гармоничное целое, которое он назвал Пунг-Ню, дословно «веяние ветра», что выражалось в своего рода спокойной и открытой радости жизни. Близость к природе — это важный аспект духовного направления, и в самом деле Цхой провел свои последние десятилетия, как одинокий мудрец в горах, писал много стихов о природе и трактатов по философии и истории.

И все же мы должны признать, что им обоим, в некотором смысле не повезло, в соответствии с их собственными критериями. Заменгоф, как известно, умер в разгар Первой мировой войны, усталым и грустным из-за этого взрыва международной враждебности, против которой он боролся всю свою жизнь. И Цхой жил достаточно долго, чтобы увидеть окончательный крах двух династий китайской Тан и корейской Силла, которые он пытался возобновить и перенаправить в соответствии с учением.

Чему мы можем научиться, глядя на еврейско-русского мыслителя и корейско-китайского мыслителя, разделенных огромным пространством, временем и традициями? Во-первых, тому, что попытка понять мир как человеческое существо, за пределами знаний, попытка действительно универсальная. Кроме того, очевидно, что это стремление не такое простое, потому что каждый при ней рискует, как говорил Заменгоф нарваться на «удары судьбы, насмешки людей.» Даже Цхою, чья работа в течение длительного времени считалась неотъемлемой частью корейского культурного наследия, пришлось страдать в более современные времена от критики националистов, которые думали, что его любовь к китайской культуре, это измена родине. Борьба против шовинизма и ксенофобии — это битва веков, в которых вряд ли можно добиться окончательной победы.

Во-вторых, у обоих мыслителей мы видим, что любовь к человечеству существует наряду с любовью к своему народу, своей родине, и в частности, у Цхоя к своей земле. Они учатся быть хорошим гостем не только в своих путешествиях, необходимо также изучать и практиковать это дома. Заменгоф был, конечно, выдающимся сыном, братом, мужем и отцом; он также был ярко выраженным евреем, «еврей из гетто», как он называл себя, и это отразилось на деле его жизни. Цхой, вернувшись в Корею, в первую очередь заботится о своих родителях, открывает и выражает в последние годы глубокую духовную связь с корейской природой. Мне кажется важным, а иногда базовым аспект традиции эсперантистов — что наше движение культивируется не только путешествиями и международной дружбой, но и оценкой собственных корней, конечно лингвистических, но и культурных и даже экологических. Это обязательная часть пути к ответственности перед будущим, и это мы будем обсуждать на конгрессе.

В-третьих, мы можем научиться гостевой этике, о которой Цхой и Заменгоф, каждый по-своему, размышлял и развивал. Она состоит из отношения и практики не только к научному, но и к художественному наследию. Это не кажется мне случайным, что оба мужчины были также поэтами, чьи наиболее известные идеи часто выражались в стихах и аллегориях. Для нас, эсперантисты, стены тысячелетий, гранитные горы, звезда в ночном небе, эти и многие другие речевые эпитеты Заменгофа стали частью нашего самопонимания. И Цхою удалось поймать элегантно простым пейзажем, настроение людей, путешествующих между домами:
Судно по плану приходит каждые два года;
Стыдно никчемному идти домой в пурпуре.
Сильный листопад в Усенжу
Теперь на Шилла взгляни, там виднеются цветы.

Желтушный в долине поток длинный, высокий;
Свиньи Льяудонгские открыто едят колосья.
Теперь нужна твердость, чтоб потом не пожалеть.
Я славлю волшебную красоту природы Гуанлинга.

Если вы слышите грусть в этих строках, вы совершенно правы. Хороший гость, хороший турист, несет с собой желание дома. И я имею в виду не только желание физического дома, но семейственности, чувства принадлежности. Разве это не просто, то, что все мы ищем, мы конгрессмены, которые пропутешествовали сотни и тысячи миль, чтобы побыть вместе здесь, в течение недели, чтобы чувствовать себя согражданами? Мы находим или надеемся найти чувство общности, совсем другое, не то, что мы чувствуем там, где живем, это второй дом, который дополняет и обогащает наши другие дома.

Теперь наш парадоксальный вывод. Ответственный турист — на языке Заменгофа, хомаранист — это человек, который чувствует себя всегда и везде, и дома и в гостях. Мы аккуратно ведем себя в чужих домах, потому что мы понимаем, что они также наши дома. Мы деликатно и мягко ведем себя в собственном доме, потому что мы понимаем, что и здесь мы, в конце концов, гости. Да, все мы гости на этой земле, на которой мы гостим в течение слишком короткого времени, едва достаточного, чтобы понять себя, не говоря уже о понимании наших соземлян. Это наша судьба, как наши великие предшественники, Цхой и Заменгоф пытались объяснить нам, по-своему, своими работами и их жизнью.

Неделя конгресса простирается перед нами. Я надеюсь, что теперь вы начнете чувствовать себя, как дома в нашем городе гостей. Я надеюсь, что многие ресурсы программы предоставят богатые возможности узнать нашу культуру, развить свой эсперантизм. И я надеюсь, что вы воспользуетесь возможностью, чтобы узнать Корею, если вы приехали сюда из другой страны, чтобы узнать его, как дом корейцев, корейскую природу, без которой не было бы Кореи. Путь к ответственности перед будущим проходит через тысячи и миллионы таких переживаний, через которые мы учимся любить разнообразие мира и работать для его защиты и ухода. Как хорошие гости.

Эсперанто

 

#семейное #Esperanto Сашка рассказывает: то чувство, когда на английском вместо maybe, несколько раз чуть не сказал eble и когда видишь шутки вк про amigo, думаешь — та блин, через k же должно быть!

Ну да, у меня в рабочем процессе, все чаще на тревожный вопрос ученика — почему так нелогично? Ответ — потому что это вам не Эсперанто.

Kial esperanto?

#esperanto fakte, se periode aperas tia demando, mi decidis verki retskribajxon, nu, por sendi al cxi demandantojn. Do, por kio lingvisto-poligloto, kun konfirmitaj scioj, havanta en sia aktivo pli ol 20 lingvojn, bezonas Esperanton? Kaj por kio, gxenerale, Esperanto?

Unue, tio cxi estas bele))). Cxar intelekto estas bele, logiko estas bele, malhxaoso estas bele. Cxiuj lingvoj, kiuj ekzistas, konstruigxis hxaose, kaj ni havas ilin tiajn.

La logiko de ajna lingvo estas cxiam lameta kaj kripla. Cxiam estas nebezonataj esceptoj, reguloj kontraux logiko, reguloj kontraux komunaj reguloj, specifaj okazoj, specifaj opinioj, malakordoj, lokaj dialektoj, diversaj fonetikoj, lingvistaj disputoj. Kaj tiu grandega monstro, kiu nomigxas lingvo, evoluas kun rapido de neplenmensa knabo. Cxiuj enprenajxoj – estas lambastonoj, la provo obturi truojn de mallogiko en lingvo.

Cxar neniu responsis pro lingvo, gxi konstruigxis hazarde, en gxia konstruado partoprenis iu ajn. Ekzakte pro tio homoj timas lerni fremdlingvojn. Ili scias, ke ilin atentas hxaoso. Ili scias tion tre bone, cxar sia lingvo estas hxaosa kaj mallogika.

Esperanto ja estas kreita per intelekto. Logike. Esperanto estas esprimo de ordo. Gxi estas logika. Gxi estas komprenebla al cxiu, cxar gxi estas konstruita per legxoj de logiko kaj sana prudento, ne pro tio ke ies avo parolis tiel cxiam. Esperanto konsideris cxiujn erarojn kaj timajxojn de aliaj lingvoj, kaj liberigxis de ili. Tial estas tre facile paroli Esperante. Tial oni volas paroli Esperante. Gxi sonas kiel la lingvo de ideo, gxi estas plej proksima al la lingvo de animo. Matematiko, logiko, beleco – estas Esperanto.

Due, Esperanto neniam arkaikigxos. Ni vidas teruran zombon, kiu postigxis je cent jaroj – la ukrainan. Gxi, nun, elgrimpita el tombo, devas kuratingi la mondon, sed gxi ne povas fari tion mem – gxi estas devigita enpreni anglajn, rusajn, kaj aliajn vortojn. Cxar lingvoj ne havas ilon de evoluo. Ajnan lingvon oni transportu post cent jaroj kaj gxi arkaikigxos. Gxi ne povos enkonstruigxi en novan mondon, gxi sonos ridinde kaj plumpe, kvazaux el komedio aux el landinterna vilagxo. Lingvo evoluas kun la mondo, kaj tio estas iluzio, pensi, ke lingvo estas kulturo. Estas dangxera iluzio. Lingvo estas ilo de esprimeco kaj priskribeco de kulturo. Kiam lingvo cxesas plenumi tian funkcion gxi arkaikigxas kaj, iam, mortas. Esperanto havas en si mem ilon de evoluo – oni povas ne paroli Esperante dum centjaroj, kaj poste elpreni gxin – kaj traduki al gxi ajnajn novajn fenomenojn. Kaj tio estos la sama Esperanto. Tio estas mirinde. Se ni legus ian libron je la antauxrevolucia rusa, por ni tio estus ridinde. Estas multaj sxercoj pri tio, estas genia filmo “Daunhxaus”. Estas ridinde. La malnova rusa sonas ridinde. Same nun estas la ukraina, kiu restas la vilagxa. Sed se ni legus ion en Esperanto, kio estas skribita antaux la Revolucio – mi facile tradukos tion al la novarusa, al la angla, la araba, la cxina – al la ajna.

Ekzemple. En la malnovarusa estis gxentila sinadresado “barisxnja”. Se ni adresus al iu tiel nun, estas aux sarkasmo aux kortezeco. En Esperanton tion oni tradukis – “frauxlino”. Tio signifas – juna virino, junulino. Cxiuj, kiuj legis “frauxlino” antauxe de La Granda Oktobro – tradukis tion kiel “barisxnja”, “miss”, “mademuaselle”, “massa” – tiel, kiel ili nomis junajn virinojn. Kaj nun, legante artikolon en Esperanto ni tradukos tion kiel moderna vorto – “devusxka”. Se post ducentjaroj estos prenita vorto por “devusxka” “cxuroika” ekzemple, ni same, legante ajnan libron en Esperanto, tradukos frauxlino-n kiel “cxuroika”))

Se ja ni tradukos el alia malnova lingvo en moderna stilo, ni perdos senson, ornamon, alkatenecon al tempo, stilon. La stilo de Esperanto perdas senson neniam – gxi havas unuecan parolstilon, unuecan stilon. Ni povas esprimi arkaikan signifon, substreki, aux povas transdoni nur ideon – se gxi ne devas esti alkatenita al tempo, por ideo sonus ekster tempo.

Trie, homoj, kiuj komprenas belecon de logiko en ideo de unueca lingvo – pli malofte estas fasxistoj kaj ksenofoboj, tial esperantistoj estas iomete plibonaj, ili volas, jam volas, venki baron de la komunikigxo. Tio signifas, esperantistoj estas malpli malamikaj. Do, kun tiaj homoj pli facile kaj agrable kunlabori. Mi volas kunlabori kun homoj, kiuj komprenas gravecon de la komunikigxo. Mi volas, ke estu tia superstrukturo de socio, kie homoj havas unuecan celon – ruini komunikigxan baron.

Kvare, en ajna apokalipso – plej facile instrui homomasojn al Esperanto, por pli efektiva envivrestado. Ja, se vi volas foriri al insulo, por vivi kiel internacia komuno kun samideanoj – Esperanto estas kiel rapida ilo de la komunikigxo – estas la plejbona ilo kiu ekzistas.

Kvine, mi diros pli, kial Esperanto, kial ne Ido, Toki-pona, kaj aliaj kreitaj lingvoj. Cxar aliaj lingvoj konstruigxis en la ideo “mi ankaux povas krei lingvon!”, ili estas nur kopioj de ordinaraj lingvoj, kun novaj mallogikaj reguloj, la grandampleksaj kaj la malevoluantaj, kun kondicxioj kaj esceptoj. Simple la superfluaj entoj. Esperanto havas alian ideon – simple unuigi homojn por la komunikigxo. Ne substreki ilian sagxon aux elitecon, ne sklavigi, sed liberigi. Tial Esperanto estas lingvo, ilo de la komunikigxo, sed ne amuzo.

Tial, mi, kiel homo progresema, evoluita, komprenanta gravecon de la komunikigxo, ne malamikema, bezonas lingvon Esperanto. Tial mi portas insignon de esperantisto fiere. Tion donas al mi Esperanto. Vi portas “pussy”-cxapojn, pinglojn, cxielarkajn koltukojn, por diri – He! Tio estas mi. Mi estas tio kaj tia. Vi povas kun mi tion kaj tiel.

Do, he! Tio estas mi – la homo, kiu neniam arkaikigxos kaj ne postrestigxos de la vivo.

Aligxu, gekamaradoj))!

Почему Эсперанто?

#esperanto в общем, раз уж периодически возникает этот вопрос, я решил написать пост, ну, чтоб посылать сюда вопрошающих. Итак, на кой же черт лингвисту-полиглоту, с подтвержденными знаниями, имеющему в активе более 20 языков Эсперанто? И зачем, вообще, Эсперанто?

Ну, во-первых, это красиво))). Потому что интеллект – это красиво, логика – это красиво, порядок – это красиво. Все языки, которые существуют, они складывались через пень-колоду, и такие мы их и имеем.

Логика любого языка всегда хроменькая и увечная. Всегда есть ненужные исключения, всегда есть правила вопреки логике, всегда есть правила, вопреки общим правилам, особые случаи, особые мнения, расхождения, местечковые диалекты, разная фонетика, лингвистические споры. И этот громоздкий монстр, под названием язык, развивается со скоростью умственно-отсталого ребенка. Все заимствования – это костыли, попытка забить дыры алогичности языка.

Потому что никто не нес ответственность за язык, он складывался как попало, в его сложении участвовал кто попало. Именно поэтому люди боятся учить иностранный язык – потому что они знают, что их ожидает хаос. Они это точно знают, что потому что их собственный язык хаотичен и нелогичен.

Эсперанто же создан интеллектом. Логикой. Эсперанто это само проявление порядка. Он логичен. Он понятен любому, потому что он построен на законах логики и здравого смысла, а не потому что чей-то дедушка испокон веков так говорил. Эсперанто учел все ошибки и пугалки других языков и избавился от них. Поэтому на нем легко говорить. Поэтому на нем хочется говорить. Он звучит, как язык идей, он ближе всего к языку души. Математика, логика, красота – это Эсперанто.

Во-вторых, Эсперанто никогда не устареет. Мы видим ужасного зомби, который отстал на сотню лет – украинский. Ему сейчас, вылезшему из могилы, приходится нагонять мир, а он не может это сделать сам – он вынужденно будет принимать англицизмы, русизмы и прочие — измы. Потому что у языков нет инструментов развития. Любой язык перенеси на сто лет – и он устареет. Он не сможет подстроиться под новый мир, он будет звучать смешно и нелепо, как из кинокомедии, как из недоразвитой глухой деревни. Язык развивается с миром, потому что, это заблуждение, считать, что язык – это культура. Это опасное заблуждение. Язык – это средство выражения и описания культуры. Когда язык перестает выполнять эту функцию, он устаревает, и, иногда, умирает. Эсперанто имеет в себе инструмент развития — на Эсперанто можно не говорить столетия, а потом достать его – и перевести на него любые новые явления. И это будет то же самое Эсперанто. Это удивительно. Если мы почитаем какую-нибудь книгу на дореволюционном русском, то нам будет забавно. Есть много шуток по этому поводу, есть гениальный фильм Даунхаус. Это смешно. Старорусский звучит смешно. Так же смешно, как сейчас украинский, который остался деревенским. Но если мы почитаем статью на Эсперанто, которая была написана до революции – мы ее с легкостью переведем на новорусский, на английский, на арабский, китайский – любой.

Ну, например. В старорусском было вежливое обращение – барышня. Если сейчас так к кому-то обратиться, это либо сарказм, либо куртуазность. Барышню на эсперанто переводили – frauxlino. Это означает – молодая женщина, девушка. Все, кто читал frauxlino до Великого Октября – переводили это как барышня, или мисс, или мадемуазель, или масса – так, как они называли у себя молодых женщин. И теперь, читая статью на Эсперанто, мы переведем это – как современное слово «девушка». Будет через двести лет принятое слово «чуроика» для «девушка», например – и мы так же, читая любую книгу на Эсперанто, переведем frauxlino, как чуроика))

Если же мы будем переводить с другого языка, старого, у нас потеряется смысл, вязь, привязка ко времени, слог. Стиль Эсперанто не потеряет смысла никогда – там единый слог, единый стиль. Им можно передать устаревшее значение, подчеркнуть, можно передать только идею – если она не привязана ко времени, чтоб она звучала вне времени.

В-третьих, люди, которые понимают красоту логики, которые понимают красоту идеи единого языка – гораздо реже фашисты и ксенофобы, поэтому, эсперантисты чуточку лучше, они хотят, уже хотят преодолеть барьер в общении. А это значит, эсперантисты менее враждебны. То есть, с такими людьми легче и приятнее иметь дело. Я хочу иметь дело с людьми, которые понимают важность общения. Я хочу, чтоб была такая «надстройка» общества, где у людей есть общая цель – разрушить коммуникационный барьер.

В-четвертых, при любом апокалипсисе – этому языку легче всего обучить массы, для эффективного выживания. Да, даже если вы хотите уйти на остров, чтоб жить международной коммуной, с единомышленниками – Эсперанто, как быстрый инструмент общения – лучшее, что существует.

В-пятых, скажу еще, почему Эсперанто, а не Идо, Токи-пона и всяческие другие искусственные языки. Потому что остальные языки строились по принципу «я този могу придумать язык!», они просто были кальками обычных языков, с новыми нелогичными правилами, громоздкими и неразвивающимися, с условиями, с исключениями. Это просто излишние сущности. У Эсперанто другая идея – просто объединить людей для общения. Не подчеркнуть их ум или элитарность, не поработатить, а освободить. Поэтому Эсперанто язык, средство общения, а не забава.

Вот поэтому мне, как человеку разумному, как человеку развитому, как человеку, понимающему важность общения, как человеку невраждебному, нужен язык Эсперанто. Вот поэтому я с гордостью ношу значок эсперантиста, вот что мне с того. Вы носите 3,14здошапки, булавки, радужные шарфики, чтобы сказать – эй, это я. Я то-то и то-то. Со мной можно то-то и то-то.

Так вот, эй, это я – человек, который никогда не устареет и не отстанет от жизни. Присоединяйтесь, товарищи))!

Esperanto

нам дали аттестаты по Эсперанто. Это самая дорогая награда и самое большое мое достижение в обучении. Ну, для меня)) Я с 8 лет хотел его знать)) ^__^ Теперь мы официально эсперантисты.
Марик вам выложит фоточку)) у меня руки под фото не заточены.

Esperanto

на Эсперанто есть оригинальные нарративы, то есть, книги, которые изначально были написаны на Эсперанто, не переводные с какого-то. И вот, есть у нас группа, млять, энтузиастов, которые переводят эти книги на русский, ну, наверняка, и у них такие же есть, и на английский переводят. Я считаю, это неправильно и вредит распространению движения.

На Эсперанто нужно переводить мировое наследие, потому что сейчас уже есть даже поколения детей, у которых Эсперанто родной язык, а язык страны, в которой они живут — второй. А с Эсперанто можно только по несколько глав перевести, для затравки и интереса. Потому что — пусть учат, это не эти ваши остальные тупые языки, Эсперанто легко учится. А если не доросли до понимания, что Эсперанто нужно учить, то наверняка не доросли и до книг на нем, так что нечего им переводить, бисер метать.

Tiu, je kiu oni venas.

 

— Kiam jam? – Virnigreska hirtiĝis senpancience.

En la Urbo estis fride. Virnigreska ne ŝatas viziti ĝin, li vivis ekster la urbo, sur la bordo de la rivero. Dorna kaj malpura neĝo grantis sub piedoj de diskurantaj personoj, kiel rompita vitro.
… — mirinde! Arboj en arĝento! Mi amas vintran fabelon! — ridetanta knabino paŝis dorseantauen kaj rigardis la junan viron, la fianĉon aŭ la edzon.
Li ridetis kaj diris nenion …
Virnigreska subridis mense, rigardante ilin per malestiman rigardon. La vintra fabelo, ŝi trolegis statusojn en sociaj retoj.
— Nu, donu al li reveni en sin mem. Viron oni buĉis ĝis morto. — Respondis lia kolego, ankaŭ brila, sed pli hela ol lia amiko.
— Sovaĝuloj.

Malrapide kunveniĝis la aliaj , unu post la alia, en paroj, en grupoj. Virnigreska rompis branĉon de glaciiĝintaj beroj, metis ĝin en la buŝon, kaj tuj kraĉis. Amaraj. Ĉe la rivero kreskis la samaj arboj, beroj sur ili aspektis simile, sed estis dolĉaj, kvazaŭ oni manĝus dolĉan glacion. Ĉio en tiu ĉi Urbo estas tiel — nur aspektas kiel la vivo. Li observis malkontente la promenantan pareton. Virino afektis, laŭvice surmetis pozojn el instagramaj bildoj, la viro ĉirkaŭrigardis perplekse, fojfoje ŝmirante laŭ la knabino per rigardo. La rigardo de la viro fiksiĝiis en Virnigreskan, li komencis zorge enrigardiĝi, sulkigis la brovojn, kvazaŭ luktante por kompreni ion. Virnigreska forturniĝis.

— Rigardu, kio ĝi estas?.. — La viro kapindikis kie la kolegoj de Virnigreska daŭris veni.
— Kie? — Kun intereso demandis la knabino, ŝi rigardis al la bordo, kien rigardis viro — arboj kovritaj per korvoj, la vendejo malsupre, kaj ŝia intereso velkis. — Mi ne scias … do, ankoraŭ mi, ci scias, amas kiam neĝas per flokoj, neĝus nun!..
Virnigreska eksakris.
— frostiĝinta akvo de la ĉielo, nur mankas, jes, — li diris.
Lia kolego ridetis.
— Vi solvas tion, ĉu ne?
Virnigreska kurbiĝis, transpaŝis de piedo al piedo. Fakte, tio estis la respondo. Jes, li. Kaj nun, li ne volas preterlasi la ĉefan momenton.

La knabino estis apud dudekjaraĝa, ŝi havis dikan skarpon, dikan ĉapon kun granda bulkvasto, ŝi iris senrektigante la genuojn, ŝajnigante infantilismon anstataŭ senpereco. La viro aŭskultis la pepadon de sia amikino. Ŝi ne estas la edzino, identis Virnigreska. Vivas kune. Kelkaj jaroj. Ŝi kredas ke estas la edzino, ke havas familion. Li kredas ke estas absolute libera. Ke iam iuj venos je li. Virnigreska volis ekkraĉi, sed li ne volas kraĉi en Naturon.
La venantoj salutis, parolis, iuj kapjesis al Virnigreska, diskutis ion interili. Li ankaŭ kapjesis al iuj, al iuj li ridetis. lia brila senpasia kolego transprenis al si la dezirantojn paroli, fakte, li estas ĉi tie por tio ĉi, kiel la media-sekretario.
Ĉirkaŭ la kadavro ruliĝis polico kaj criminologoj. Virnigreska staris iom malproksime, por vane ne malhelpi, laboru ili. Sur la blanka neĝo ruĝis la makulo. Iam ĝi estis homo. La korpo transformiĝis je kaĉon. Ĉirkaŭe situis indiferentaj skatoloj de domoj kaj aŭtoj. Kutima urba korto de ordinara mondo. Kaj la murdo. La kutima. Renkontiĝis Mondo kaj Kontraŭmondo. Neniiĝo. La prefikso "kontraŭ" povis inkludi ĉion – la koloron de haŭto, de hararo, de okuloj, kraniformon, lingvon, la nomon de la imagata amiko — oni nomas religion, seksan preferon, landon de naskiĝo, loĝdistrikton, uniformon … Kaj tiel plu. En la neĝo estis peco de karno, la resto de la kontraŭ-universo. Kaj alia peco de karno restinta de alia universo, ie vagadas, eĉ nesciante ke mortis en tiu kunpuŝiĝo.

— Finfine! — li apenaŭ ekkriis, sed lia gorĝo eligis nur mallongan kaj malaltan garkan sonon. Ĉe la muro de domo, apogante je ĝi, provis rektiĝi la malhelhara fraŭlo. Kun sukcena haŭto kaj okuloj de la sama nuanco de koloro, kvazaŭ plene aspergita per ora farbo. Li estis tre malfortita kaj konfuzita. Nu, kompreneble. Virnigreska proksimiĝis al li.

— Saluton, Alik.

— Saluton… — la fraŭlo provis ektusi, ĉar la voĉo sonis raŭke kaj obtuze.
— Ne streĉu vin, mia nomo estas Azat.
— Al …
Virnigreska — Azat — levis sian manon, ridetis.
— Alik, jes. Mi scias. Ĉu vi bezonas helpon?
La fraŭlo ankoraŭ ne reviviĝis de la konsterno.
— Iru, iru. Ne timu, mi ne faros al vi malbonon.
Azat ĉirkaŭprenis Alik-on je la ŝultroj, kaj preskaŭ supergrunde, transportis al la arboj en la korto.
La restintoj singarde rigardis al paro. Alik rigardis al la homamaso.
Azat demetis la nigran jakon, kovris per ĝi la fraŭlon. Li ekridetis dankeme, envolvis sin. Li eĉ ne rimarkis ke la viro estis vestita. Virnigreska estis kiel unueca fragmento de mallumo. Alik ekridetis al la komparo, eksidis sur la benkon sub la arboj. Brila kolego de Azat apartiĝis de la aliaj kaj alvenis Alik-on, etendis sian manon.
— Julij. Julj.
— A… Alik. — Li donis al Julj la manon.

— Mi estas frato de Azat. Tenu. — Post la manpremo, la viro transdonis al li la tason, ŝajne, kun kafo aŭ teo.
— Dankon. — Alik prenis trinkaĵo. Bongustega likvaĵo varmigis interne. Kvankam ne estis tro malvarme. Ne tiom malvarme kiom estis ĉitage. Alik trinkis teon aŭ ne teon, la ion, ion bongustan kaj varman, kaj li rigardis en la korton. Policaj aŭtoj, amaso da homoj. Laŭgrade komencis reveni la memoro.
— Ĉu vi estas la policisto, ĉu ne? — demandis Alik.
— Nu, oni povus diri ke jes. — Julj ridetis.
Alik rigardis al Azat kaj Julj, malsamaj kaj nekapteble similaj, io estis en liaj okuloj. La ŝtatsekuristoj, verŝajne, rimarkis Alik.
— Mi ne konas ilin. Nu, mi vidis kelkfoje ilin, ili ĉiuj kunumis tie ĉi. Ni ne havas … Mi volas diri, ni neniam kverelis. Mi eĉ ne scias kial ili iris post mi … mi povas montri kiujn. Poste, mi memoras ekbaton kaj nenion plu. Ŝajne, ili perdis intereson, kaj tie… ili mortigis iun, ĉu?
Alik tiris sian kolon por vidi ion malantaŭ la polico.
— Jes, oni mortigis. Kaj tial, ni volas preni vin kun ni. Ĉi tie estas danĝere. Kaj resti tie ĉi por longa tempo estas danĝere. — diris Azat.
— Kien? Kien vi forprenos min?

— Tien, kie estas sekure. — Virnigreska hmis.
— Nu … bone, mi nur devas preni miajn aĵojn.
— Poste. Unue, ni atingos la lokon, kaj poste, se vi volas … tio estas grava. — Azat ne rigardis la policanojn, li rigardis la fraŭlon.
— Nu … bone.
La restintaj kolegoj de Azat kaj Julj, silentis, sed singarde rigardis kion Alik parolas kaj faras. Li sentis ke povus paroli kun ĉiuj, kaj ĉiuj estos ĝentilaj, amikemaj kaj pretaj helpi. Eble li scias ion gravan? Kaj kial tiom da homoj?
Ankoraŭ la duopo venis, ekvidis Alik-on kaj ekridetis, ili nerimarkeble interŝanĝis per nekompreneblaj signoj kun la aliaj, kvazaŭ ne volis malhelpi.
— Nu, sidiĝu, rekonsciiĝu, — Azat diris kun rideto.
Alik ekridetis malforte responden.
Azat profunde, kontente ekspiris. Bone rezultiĝis.

***

— Ed, ĉu, io evidentiĝis? — Adresis la policano al la juĝesploristo.
Ed, viro kun agrabla, sed laca vizaĝo ekspiris laŭte.

— ne, mi ne komprenas tiun ĉi aĉaĵon! Vivis knabo, li studis en la instituto, aŭ biologo, aŭ botanikisto diablo komprenu ilin. Li iris al la vendejo kaj lokaj brutuloj, atakis lin laŭvoje, la vendistino vidis la bandon kaj kelkaj postsekvis lin, Alik-on Kim-on.
— Impertinenta junularo, kiel simioj, kiuj kreskos el ili? — kapneis policano.
— Ŝimo. Ili plenkreskiĝis jam.
— Sed tio estas nia estonteco, ĉu?
— Ne nia jam — Ed Gorsky snufis, kraĉis en la neĝon kaj ekfumis cigaredon. — Ajna aĉaĵo mortigos nin antaŭ estonteco.
La policano kapjesis.
— Jes, kial tiom multas korvoj?! — Ekkoleris subite Ed.
— Ili estis tie ĉi, kiam ni alvenis, Ed, ili vivas tie ĉi, eble.
— Timinde, — Ed ekkurbiĝis, — Kaj ĉiuj silentas.
Li volis ĵeti sian cigaredstumpon en la neĝon, sed ial ŝanĝis sian opinion, faris kelkajn paŝojn al la urno kaj iris al la kadavro kaj kriminalistoj.

***

— Kvietiĝis? — Demandis Azat.
Alik kapjesis, eĉ ridetis, hele, kaj preskaŭ certe.
— Ĉu vi ne timas min?
— Ne.
— Nu, venis la tempo.
— Kien, tamen? — Demandis Alik, envolviĝis en palton de Azat.
— Hejmen. — Azat gladis per sia mano la hararon kaj dorson de Alik. La palto komencis premi la flaŭlon, disrampante laŭ li kiel la mallumo. Alik ekkriis obtuze.
— Ne timu, ni estas tiuj kiuj estas bonaj. — Azat ridetis. Nigra nepenetrebla rigardo iĝis senkompatan. Momente per frue ol okuloj de Alik suĉiĝis per la mallumo. Do, li alkutimiĝos. Sur la neĝo, sur la loko de la fraŭlo restis la nigra plumo. Azat levis ĝin kaj ekpikis ĝin en sian ŝultron, profunde, sango aperis ĉirkaŭe, li facile kaj ne vaste eksvingis per siaj brakoj, kaj korvo leviĝis for de la tero.
— Ni foriru! – Grakis Julj.
— Eble per grupoj, nerimarkeble? — Iu proponis.
— Ni estas kornikoj, kiuj atentas nin? — Julj ekridis kaj ekflugis en la ĉielon. Korvaro forflugis supren for de la arboj por momento nigrigis ĉielon. Ed postrigardis la korvaron, penseme, sed li ne povus diri, pri kio li pensis.
— Ni satmanĝegis tie, tie estis tre grandajn porciojn .. — diris la fraŭlino vestita en trikitan ĉapon, al viro. Pri la vojaĝo al Egiptio. Viro kun la doloro en la okuloj, kaj eble en la koro, rigardis post la korvaro.
La korvaro flugis tra mondoj, foliumante la Multiverson, kiel libron. La vojon hejmen, ili sciis tre bone. Azat singarde superkovris la plumon per la siajn kaj flugis iom malrapide, Julj kaj kelkaj aliaj korvoj silente kaj diligente asekuris lin ĉiuflanke. Absolute hazarde, sub malamon de implikita en amason de malutileco trafis la enkarniĝinta menso de Naturo el vera mondo, ekster la fizika universo. Pro tio ĉiuj kunvenis, por rigardi la unuajn paŝojn kaj unuajn vortojn de reala vivo de la estonta Grava Naturo, kiu donacas Vivon.

Albireo, 8/02/2017

Человеки

#Esperanto #Albireostories #Человеки
Вчера вычитываем "Тот, за кем приходят" на Эсперанто. Там Sxtatsekuruloj (гэбисты).

Владимир — ну, они же профессионалы, потому sxtatsekuristoj и они всегда со словом комитет шли… или это у тебя какие там времена? Или это уже не те, а фсбшники имеются в виду?
Я — у меня те, а время и место моих таких рассказов, это Красноярск, через несколько столетий.
Владимир — а, ну тогда понятно, что те, я совершенно не возражаю.

#моирассказы #raven #story

Эсперанто

Не устаю восхищаться силой и красотой человеческого ума. Были сегодня на Эсперанто и мне вспомнился очередной пучок обвинений Ильича, что, мол, думали, все будут все решать, а Ильич сказал — партия будет решать. Ну, палач, ясен хрен. Так вот, посмотрите на языки. Язык, любой, складывался, как результат коллективного безответственного. И результат один — масса смертельно боится иностранных языков, а потому что знает — что свой язык с логикой не дружит, как другой учить — он же такой же тупой. И Эсперанто. Это результат интеллекта одного, ответственного, человека. Поэтому он логичный и в нем нет тупостей любого другого языка.
А вы говорите.

#clever #foreign #mind #Lenin #language #esperanto

Про я

займусь приятственным делом и как будто польза)) переведу свой же рассказик на Эсперанто)
А на другие языки — лень. И диплом с английского лень))
Потому что другие языки — не Эсперанто)

Вы думаете, почему такая зарядная любовь к Эсперанто? А вы поучите его немножко, хотя бы, и поймете, что это не язык, это ИДЕЯ ОБЩЕНИЯ))
… и, конечно, мощь интеллекта и красота труда человека — а я не знаю ничего красивее этого.

Не всем, конечно, помогает)) некоторым только топор в голову поможет, я считаю… но вы-то, кто хорошие люди, вам точно понравится. Это удивительно, как Эсперанто становится родным. Правда. На нем хочется говорить, на нем хочется читать и писать. Как будто это язык Свободы. Я не знаю, почему так))