Свет глаз драконов

#чтиво #Amnuel #светглаздраконов Прочитал рассказ Амнуэля «Айзек». Очень крутой. Ищите везде. Э… не знаю, где будет напечатан %)), в общем, следите за эээ… ну, на канал в телеграме его подпишитесь, что ли, или на фб спросите))

И статью — Что готовит нам грядущее?

Это я не помню, писал я пост, где мы с Колей обсуждали, почему советская НФ была светлая, а западная — про убожество, на ту же тему, практически.

Павел в статье прекрасно систематизированно написал, чем руководствуются футурологи, и почему далеко не всегда сбываются эти предсказания. Очень крутая статья.

Должна бы выйти в Наука и жизнь, если хотите прочесть, чем нужно руководствоваться, чтобы прогнозировать будущее (не надо науки, свое бы — законы-то универсальные), то пишите им и спрашивайте, а то, что-то похоже, у редакторов мозг стал усыхать, им сложно такое читать, поэтому статья может задержаться.

Нет, ну правильно, Амнуэль же не пишет про сложнейший выбор новенькой тупой 3,14зды кому дать — вампиру или оборотню. А любые другие данные сейчас мартышкам сложно в книгах воспринимать.

Но это не повод, конечно, учитывать этих мартышек))

Реклама

Чтиво

Павел Амнуэль: В издательстве «Солон-пресс» вышла моя книга о развитии творческого воображения. Изначально книга называлась «Удивительный мир фантазий», однако маркетинговый отдел издательства решил, что книга с таким названием будет плохо продаваться, и предложил свое. Так что в результате книга получила название «Как опередить время и конкурентов. Используем потенциал творческой личности». Длинно, но, видимо, завлекательно.

На самом деле в книге — о Теории решения изобретательских задач, о приемах развития творческого воображения, о научной фантастике, о том, как научные фантасты прогнозируют будущее, и почему это у них часто получается лучше, чем у футурологов. И еще много о чем можно прочитать в книге. Надеюсь — это действительно интересно.

Там еще и задач много — на воображение, фантазию, нетривиальное мышление.

Image may contain: one or more people and text

Вот это замечательная новость!

#Amnuel #Человеки #чтиво #Светглаздраконов Потому что у людей будет больше возможности увидеть свет во мраке Кали-юги и выбраться из этого притона.

Я понимаю, что книги это для людей с планочкой повыше «ой, ну и чо, ну и подумаешь», но это так радостно, когда есть ответ на наше робкое — но ведь надо же и для нас, людей, что-то петь, снимать и писать. Не только же для вас, мусороедов и прочих джанков. Мы ведь еще не умерли, мы ведь еще не ушли все отсюда.

Потому что, мы как-то разговаривали с Владимир Зимин, про Амнуэля же, и я говорил, понимаешь, я ментально старый, все ваши очень хорошие книги, не заставляют меня задуматься о новом. Хорошая книга для меня, это та, где все сформулировано так емко и здорово, что на ее основании легко объяснять очевидные вещи другим. Но это не Книги для меня — я и так все это уже знаю. Это формулировки очевидного, емкие и красивые. Отличная книга, это когда я считаю, что ее нужно прочитать моим близким, что ее нужно нести дальше. Потому что люди столького не знают.

Но это не книги для меня. Потому что книга, должна заязывать нейронные новые связи, она должна заставлять думать, думать о том, чего ты еще не знаешь, наводить на новые идеи. Вот это Книга. Поэтому Амнуэль пишет для меня. Для таких, как я (я же не один, я не уникален, есть таких много, как я). А больше-то, собственно, художку такую не пишет-то никто.

Потому что ну кто, это все публицисты — диалектика, Капитал, саентология, это не художка. А я не люблю публицистику. Я люблю художку. Поэтому, кроме Амнуэля мне и почитать-то некого.

Поэтому, да. Если хотите дальше и выше — это для вас. А если рано. Ну, не знаю, хоть стремитесь, что ли.

Это удивительно приятный момент всегда, когда книги напоминают тебе, что фи-вселенная это не сфера, это круг. За что Амнуэлю всегдашное Спасибо, как расправителю крыльев человеков.

AMNUEL.LIVEJOURNAL.COM

«Чисто научное преступление»

В московском издательстве «Солон-пресс» вышла моя книга научно-фантастических детективов «Чисто научное преступление». В книгу вошли пять научно-фантастических по….

Хорошие новости

#осколкисатьяюги #Amnuel Там должен быть стенд НФ, оформленный с консультациями Амнуэля.

image

Павел Амнуэль. Белая штора

Еще один научно-фантастический рассказ: «Белая штора». Рассказ тоже не новый — опубликован в номере 11 за 2007 год журнала «Реальность фантастики» (редактор Ираклий Вахтангишвили). Опубликован также в журнале «Наука и жизнь» (№ 3, 2011). Anatoly Belilovsky перевел рассказ на английский, и «Белая штора» была опубликована в майском номере журнала «Fantasy & Science Fiction», 2014. В том же году рассказ был опубликован в антологии «The Year’s Best Science Fiction» (составитель и редактор Гарднер Дозуа) — это первый случай, когда в антологию включили рассказ, переведенный с русского.

Я его сразу узнал, хотя последний раз мы виделись одиннадцать лет назад при совершенно других обстоятельствах, и он очень изменился с тех пор: постарел, хотя, как ни странно, выглядел лучше, чем в былые годы.

– Здравствуй, Олег, – сказал я.

– Здравствуй, Дима, – ответил он так, будто мы расстались вчера вечером, а до того вместе пили и спорили, как бывало, о теореме каскадных склеек. – Я знал, что ты придешь. Садись. Нет, не на этот стул, он для посетителей. Сюда, на диван.

Я сел рядом с ним, и диван недовольно проскрипел короткую фразу.

– Конечно, – сказал я, – ты знал, что я приду. Ты же пророк.

– Я не пророк, – сказал он печально, – и кому об этом лучше знать, как не тебе.

– Да, – с долей ехидства подтвердил я. – Это верно.

– Как ты меня нашел? – спросил Олег. Говорил он медленно, совсем не так, как раньше. И слова выговаривал до конца, до самой последней буквы.

– Это было трудно, – признался я. – Но я нашел. Странно, правда? Ты был…

– Неважно, – перебил он меня, – совершенно неважно, кем я был раньше… Зачем?

– Что – зачем? – не понял я.

– Зачем ты пришел? Вряд ли только для того, чтобы убедиться, что это я. Что-то тебе от меня нужно. Как всем. Успех? Счастье?

Если в его голосе и была ирония, я ее не заметил. Мне не нужно было счастье. Тем более – от него.

– Ира умерла в прошлом году, – сказал я, глядя ему в глаза. – Мы были вместе десять лет, два месяца и шестнадцать дней.

Он отвернулся и долго смотрел в сторону прикрытого шторой окна. Что он видел на этом белом экране, где смешались все цвета, все, что было в его жизни? Себя-молодого, идущего с Ирой на дискотеку? Или только Иру, какой она была в тот день, когда, вдохновленный, видимо, очередной победой на семинаре, он решил, что никакая женщина не устоит перед его аргументами, и сделал ей предложение, а она, поцеловав его в угол рта (я видел это, стоя в дверях аудитории), сказала, что он немного опоздал, потому что она любит другого – и бросила взгляд в мою сторону, и он тоже посмотрел, и все понял, мы с Ирой ушли, а Олег остался, поникший, побежденный, не нужный даже себе, и после того вечера я его больше не видел, потому что наутро кандидат физматнаук Олег Николаевич Ларионов явился в ректорат, подал заявление об уходе и действительно ушел – не получив даже ответа (ректор начертал на заявлении: «Согласен, после окончания семестра»), ни с кем не попрощавшись и никому не сказав ни слова о том, куда он направился. Известно было только, что видели Олега ехавшим в автобусе номер сорок три, который проходил мимо железнодорожного вокзала.

И все.

– Почему она умерла? – спросил Олег, продолжая смотреть на белый экран шторы. «Почему ты не сохранил ее?» – спросил он на самом деле. Я не мог. Я ничего не мог. Я всегда был теоретиком, мог вычислить склейку любой… ну, не любой, конечно, но достаточно высокой сложности, мог просчитать до двенадцати ветвей реальности, это много, а для аналитического решения почти невероятно – но на самом деле я не мог ничего. Ира заболела неожиданно и ушла быстро. Сколько это продолжалось? В марте врачи поставили диагноз, а в июле Иры не стало.

– Опухоль мозга, – сказал я. – Это невозможно было предвидеть. Не было очагов ветвления…

– Теоретик, – прервал он меня, и я не понял, звучало ли в его голосе презрение, или он просто констатировал факт.

– Вот уже год, – сказал я, – я ищу тебя. И, как видишь, нашел.

– Ты помнишь Геннадия Бортмана? – спросил я, и Олег, наконец, обернулся. Я думал, что его взгляд… Нет. Он смотрел спокойно, будто врач на больного, пришедшего с жалобой на легкую простуду.

– Помню, – сказал Олег. – Конечно. Жаль его, да…

– Он так и остался на ветви, что ты ему напророчил. Мог ли он?..

От ответа зависело многое. Я не хотел думать: моя жизнь. Но, может, Ира…

– Дима, – сказал Олег и начал тереть друг о друга пальцы обеих рук – старый жест, так он оттирал следы мела после длинного доклада, когда весь пол под доской был усыпан меловой крошкой. – Дима, он мог выбрать любую ветвь в своих реальностях. За те месяцы, что прошли до… Он сотни раз принимал решения, ты же понимаешь, и сотни раз реальность ветвилась… но в нашей…

– В нашей, – прервал его я, – могло случиться только то, что предсказал ты, потому что твой выбор стоял над его выбором, и созданная тобой ветвь была крепче, прочнее и…

– Да, – кивнул Олег, – моя ветвь имела в миллионы раз большую вероятность, чем…

– Иными словами, – я хотел полной ясности, слишком важно было для меня то, зачем я искал Олега почти год, мучительный год, когда я жил только воспоминаниями, – иными словами, на миллион выбранных тобой вариантов приходится один, выбранный кем-то другим.

– Может, не миллион, – Олег продолжал тереть пальцы, и этот жест почему-то раздражал меня настолько, что хотелось дать ему по рукам. – Может, десять миллионов. Или сто миллиардов. Нет статистики.

– Статистику ты набрал за эти годы, – сказал я уверенно. – Ты ведь в пророки пошел, чтобы набрать статистику, и не говори мне, что это не так! Не говори мне, ради Бога, что вдруг разочаровался в науке и пошел в народ только для того, чтобы помогать людям.

– Я им действительно помогаю…

– Некоторым! Олег, я тут околачиваюсь вторую неделю, слушаю рассказы тех, кто стоит у тебя в очереди… полгода некоторые стоят, между прочим… каждый день приходят, ждут и уходят, и приходят опять, а потом кто-нибудь из твоих секретарей подходит к человеку и говорит: «Он вас не примет, извините», и возражения бесполезны. А некоторых ты принимаешь сразу и помогаешь только им, тобой отобранным, предсказываешь радости в творчестве, успехи в делах, счастье в личной жизни…

– Я хоть раз ошибся? – мягко спросил Олег.

– Нет! У тебя стопроцентная статистика! Это значит, что ты выбираешь нужную тебе ветвь многомирия с надежностью не менее десяти сигма…

– Восьми, – поправил он меня. – Пока статистика накоплена только для восьми сигма, и мне нужно еще года три, чтобы…

– Плевать, – сказал я. – Я искал тебя, чтобы…

– Это невозможно, Дима, – Олег, наконец, перестал стирать с пальцев невидимые следы мела, положил руки на колени и посмотрел мне в глаза. – Это невозможно, и ты это знаешь. Ты сам когда-то доказал теорему, согласно которой…

– Да, – кивнул я. – Доказал. Если в ветви N мультиверса мировая линия объекта А представляет собой отрезок длины L, то с помощью склеек с другими реальностями невозможно увеличить длину этой линии в данной конкретной ветви.

– Ты доказал. Чего же ты хочешь от меня, Дима? Иры нет в этом мире. Ты не удержал ее.

– Я не…

– Ты ее не удержал, – повторил Олег. – И что нам с тобой от того, что наша Ириша…

Он говорил «наша». Он все еще жил с ощущением, что она лишь на время ушла от него к другому.

– …наша Ириша осталась жива в миллиардах других ветвей этого проклятого многомирия?

– Ты умеешь, – сказал я. – Ты гений склеек. Ты можешь соединять ветви многомирия в нужных точках и прививать их одну к другой, как Мичурин прививал ветку яблони к стволу груши.

– И чем это кончилось? – усмехнулся Олег. – Мичурин, Бербанк, Лысенко…

– Ты не хочешь даже попробовать! – закричал я.

Олег встал и отошел к окну, будто хотел оказаться от меня как можно дальше, будто мое присутствие мешало ему думать, дышать, жить.

– Я все время пробовал, – сказал он, и голос его прозвучал глухо, будто из-под воды.

– Ты… – растерянно произнес я. Он же не знал, что Ира…

– Я ничего не могу сделать для себя, понимаешь? Конечно, понимаешь, Дима, ты классный теоретик. Если я нахожусь на ветви N, то все склейки с другими ветвями, которые я могу произвести для изменения собственной судьбы…

– Находятся в пределах причинно-следственных связей данной ветви, это я доказал еще на третьем курсе, – сказал я. – Но ты говоришь, что пробовал…

– Я не мог не пробовать… Вопреки теории… А вдруг?

Мы помолчали. Каждый из нас осмысливал сказанное.

– Откуда ты знал, что Ира…

Олег обернулся и бросил на меня осуждающий взгляд.

– Ну, Дима… Если ты меня нашел… Мне и искать не нужно было, я каждый день бывал на сайте университета и знал все, что у вас происходило. Я бы не мог без этого.

– Мне в голову не пришло, – пробормотал я, – иначе я бы тебя вычислил гораздо раньше.

– Вряд ли, – отрезал он. – Я принимал меры… Когда Ира умерла, сообщение об этом в сообществе университета появилось в тот же вечер… И я тогда же попытался… Господи, Дима, я прыгал с ветви на ветвь, как сумасшедшая обезьяна, за несколько дней склеил столько реальностей, сколько не позволял себе никогда прежде… и никогда потом.

– Я не…

– Конечно, ты этого не почувствовал!

– Извини, – сказал я, – я действительно сегодня не в себе. Глупости говорю. Я и не мог почувствовать, моя реальность была непрерывна относительно моего прошлого…

– А их у тебя в те дни были сотни, и в каждом Ира умирала, а я опаздывал, и только через неделю, когда ее похоронили… в ста семидесяти шести ветвях…

– Ты был на ста семидесяти шести похоронах? – ужаснулся я.

Олег промолчал, и я понял, почему он показался мне таким постаревшим. Я бы сошел с ума.

– Значит, – сказал я, – ничего не…

– Ты доказал эту теорему, – жестко сказал Олег, – а я не нашел ее практического опровержения.

– Вот как, – пробормотал я. Что-то нашло на меня, может, сказалась накопившаяся за год усталость, а может, я именно сейчас, независимо от своего желания, принимал одно решение за другим, и каждое переводило меня на новую ветвь, начинавшуюся с этих двух слов, и я повторял их, будто попугай: – Вот как, вот как, вот как…

– Ну, все! – резко сказал Олег и протянул ко мне руку, пальцы которой странным образом действительно оказались перепачканы мелом. – Прекрати истерику! Ты год жил надеждой, пока искал меня, а я потерял надежду год назад и успел прийти в себя. Я ничего не могу для тебя сделать, Дима. Ни-че-го.

Я встал.

– Ты уходишь? – равнодушно спросил Олег, не подавая мне руки. – Ты столько времени меня искал. Мы могли бы выпить кофе, пообедать, ты бы рассказал, как сейчас в университете… защитил ли Куликов диссертацию…

– Ты же бываешь на сайте, – пожал я плечами.

– Нет, больше нет. После того…

– Ты… – сказал я, стоя уже у двери. – Ты склеиваешь реальности так, чтобы жизнь твоих… клиентов… стала лучше.

– Конечно, – кивнул он.

– А те, которых ты отказываешься принимать…

– Вот оно что… – Олег подошел и давно знакомым жестом положил обе руки мне на плечи. Тяжесть его ладоней была неприятна, но я только чуть пригнулся, как Атлант, на которого легла небесная твердь.

– Ты решил, что я не принимаю тех, чью судьбу не могу изменить в лучшую сторону, – сказал Олег, глядя теперь безотрывно мне в глаза. Он даже не моргал, и я старался не моргать тоже. – Ты ошибаешься, Дима. Просто и у меня есть свои… ну, если не правила… я не хочу иметь дело с людьми, изначально мне неприятными… или с теми, чье счастье должно быть связано с очевидными неприятностями для других… Я выбираю, да. Ты считаешь, что у меня нет на это права?

– Ну что ты, – пробормотал я. – Просто…

– Ты подумал о том, что я мог бы для тебя…

– Нет, – усмехнулся я, – ты этого, конечно, не сделаешь, а я этого не хочу.

– Хочешь, – жестко сказал он. – Не надо врать, я вижу по твоим глазам. Ты хочешь быть счастливым, этого хотят все. Ты хочешь, чтобы дух Иры больше не мешал тебе жить. Ты хочешь забыть ее…

– Нет!

– Хорошо: помнить, но так, немного, ставить каждый год свечку, и достаточно. И жить своей счастливой жизнью. Ты пришел ко мне, чтобы я склеил твою нынешнюю ветвь с такой, где ты благополучен, счастлив и…

– Нет, – сказал я, но моргнул и опустил взгляд. Я хотел этого. И что? Он мог это сделать, я знал. Но знал, что ради меня он не шевельнет и пальцем.

– Да, – вздохнул он и еще крепче (или мне показалось?) надавил мне на плечи. – Знаешь, Дима… Когда ты вошел, и мы узнали друг друга… Первое, что я сделал – просчитал в уме склейки, которые мог бы… для тебя… Даже если бы ты не попросил меня об этом, я решил, что сделаю… Потому что жить без Иры… Я знаю по себе, но себе я не могу помочь, будь она проклята, эта твоя теорема… А тебе помочь я мог, да, иначе для чего я вообще живу на свете?

Он, наконец, снял руки с моих плеч, и я выпрямился, мне сразу стало легко. Оттого ли, что не было больше тяжести, или оттого, что я на минуту решил: Олег может, Олег сделает…

– Нет ни одной ветви в многомирии, – сказал Олег, опустив руки и взгляд, – где тебе было бы хорошо. Ни одной. Что я могу с этим сделать?

– Чепуха! – воскликнул я и отступил на шаг. – Ты же знаешь, что это чепуха, зачем ты так… Мы обсуждали эту проблему еще…

– Да, – перебил он меня, – мы это обсуждали.

– Многомирие бесконечно! – воскликнул я. – Мироздание – это бесконечное число ветвей реальности, и все без исключения (какие могут быть исключения в бесконечном наборе?) варианты любых событий, явлений, процессов, в том числе и такого, как человеческая жизнь, просто обязаны осуществиться, как одна из бесконечного числа возможностей, и значит…

– Значит, – с сожалением сказал Олег, – прав был ты, а не я. Ведь это ты доказывал, что число ветвей не может быть бесконечно большим, поскольку волновое уравнение для каждого события имеет ограниченное число решений.

– Да, но я с тех пор…

– А я, – Олег повысил голос, – утверждал, что число ветвлений каждого события бесконечно велико, и следовательно, должны существовать в бесконечности многомирия абсолютно все варианты человеческой судьбы – счастливые и несчастные. Я был уверен! А теперь знаю, что ошибался. Число ветвлений каждой судьбы ограничено, Дима. Извини. Я ничем не могу тебе помочь. Я хотел. Очень. Хотя бы в память об Ире… Чтобы тебе было хорошо. Не получается. Среди огромного числа вариантов твоей жизни нет ни одного, в котором ты был бы счастлив.

– Ну вот, – сказал я, ощущая в душе пустоту, которая, как я теперь знал, не заполнится никогда, – мы и разрешили давний научный спор. Ты хотя бы раз признал, что прав был я, а не ты.

– Число ветвлений конечно, – сказал он. – Ты рад, что оказался прав?

Он что, издевался?

– Прощай, – сказал я, вышел и тихо закрыл за собой дверь. Три секретаря пророка, сидевшие за компьютерами, даже взгляда на меня не подняли. «На сегодня прием окончен», – прошелестело из скрытых под потолком динамиков, и десятки людей, ожидавших в приемной, с разочарованием вздохнули.

На улице было ветрено, накрапывал дождь, машина, взятая напрокат, стояла в двух кварталах, ближе не оказалось мест для парковки, и, когда я сел за руль, волосы мои были мокрыми, рубашка прилипала к телу, а мыслей не было вообще. Кроме одной. Зачем мне такая жизнь?

Я медленно ехал по правой полосе и даже не знал, в каком районе города оказался, когда впереди появился указатель: «дальше – тупик». Я свернул к тротуару и заглушил двигатель.

Когда-то мы спорили с Олегом. Не только мы, конечно, это был популярный лет пятнадцать назад спор в теоретической эвереттике: ограничено ли число событий в мире постоянных ветвлений. Я говорил: да, ограничено, и мои аргументы… Господи, я и представить не мог, что, победив в научном споре, проиграю собственную жизнь! Дождь… Теперь всегда будет дождь…

Телефон заиграл мелодию венгерского танца Брамса, я нашарил в сумке аппарат и поднес к уху.

– Дима! – я не сразу узнал голос, это был Михаил Натанович, врач, лечивший Иру и не сумевший спасти. Мы иногда созванивались, точнее, обычно звонил я, когда становилось совсем невмоготу. – Дима, я вам звоню уже десятый раз…

– Я выключал телефон, – сказал я. Вот уж кого мне не хотелось сейчас слышать…

– Неважно! Я хотел сообщить… сегодняшний анализ оказался гораздо лучше, чем прежний. Намного лучше. Это новое лекарство… Оно, знаете, действительно… Дима, я думаю, что теперь все будет хорошо. Вы меня слышите?

Все будет хорошо… Новое лекарство… Ира…

– Как она? – спросил я, сжимая телефон в руке так, будто хотел сломать.

– Ночь спала нормально…

– Ира…

– Ирина Яковлевна сегодня впервые сама позавтракала.

– Да, – сказал я. – Спасибо, что позвонили. Я буду в больнице к девяти вечера, раньше просто не успеваю.

Телефон я бросил рядом с собой на сиденье.

Олег сумел? Как же так? Он сам сказал – и часа не прошло, – что число склеек ограничено, что если Ира умерла, то…

Он ошибся? Или сумел сделать то, что сам для себя полагал невозможным? Или понял все-таки, что многомирие бесконечно в своих ветвлениях, и есть, обязательно есть такая ветвь, в которой все, абсолютно все получается так, как…

Я поднял аппарат и набрал знакомый уже номер. Я должен был хотя бы сказать «спасибо».

– Мне нужно поговорить с Олегом Николаевичем, – сказал я, когда кто-то из секретарей ответил на звонок.

– К сожалению…

– Это говорит Манцев, его старый друг и коллега, я только что у него был и хочу…

– К сожалению, – повторил серый, как дождь за окном, голос, – это невозможно. Олег Николаевич скончался вскоре после вашего ухода.

Как – скончался? Он же был совершенно здоров и прекрасно себя чувствовал, когда…

– Не понимаю, – пробормотал я. – Как это…

– Сейчас у нас полиция, – сообщил секретарь. – Наверно, они захотят поговорить и с вами, вы были последним посетителем. Минут через десять после вашего ухода…

– Ну же!

– Олег Николаевич выбросился из окна. А у нас…

– Шестой этаж, – закончил я.

Вот и все, – думал я. Вот и все. Сдвинул белую штору…

Дождь кончился, и ехал я в аэропорт с предельной разрешенной скоростью. В девять часов мне нужно быть в больнице. У Иры. У моей Иры.

Все-таки я оказался прав: число склеек ограничено. Олег доказал это – теперь уже точно. Он говорил, что ничего не может сделать со своей судьбой. Конечно. Кроме одного: прервать ее. И только в этом случае та ветвь моей судьбы, где Ира умерла, могла склеиться с другой моей ветвью, где Ира осталась жива.

Продолжить чью-то ветвь можно, обрубив другую. Закон сохранения. Олег знал…

Зачем он это сделал? Он же ненавидел меня! Должен был ненавидеть. Я бы на его месте…

Да. Как бы поступил я, зная, что есть лишь один способ?.. Что – я? Я теоретик. Олег занимался практической, экспериментальной эвереттикой, он умел то, о чем я мог только догадываться. Или вычислять.

Я увеличивал скорость и больше не смотрел на спидометр.

Я знал, что все у меня – у нас с Ирой – будет хорошо.

Как мне теперь жить, зная это?

Свет глаз драконов

К вопросу о смерти научной фантастики — и, прежде всего, об отсутствии НФ идей.

Вчера я представил на суд читателей рассказ «Колония». Покажу еще два рассказа. Сегодня — «Чайка». Рассказ был опубликован в журнале «Если», № 2, 2012.

Павел Амнуэль

Чайка

На набережной Утоквай она часто встречала старика, одетого в длинное пальто, холодное зимой и слишком теплое летом. Сутулый, с нечесаной седой гривой, он брел вдоль берега, ни на кого не обращая внимания, и что-то бормотал себе под нос. Поравнявшись с ним, она всегда говорила: «Добрый день, герр профессор», хотя и не знала, был ли старик рассеянным ученым или неопрятным бомжем.

Сегодня старик не встретился. Может, потому что она пришла не одна?

– Посидим здесь? – сказала она своему спутнику и, не дожидаясь ответа, присела на ажурную скамью, подобрав оборки платья.

Ее спутник сел рядом – не так, как она, не на краешек, а основательно, – откинулся на гнутую спинку, прищурился – солнце, стоявшее довольно высоко, светило в глаза – и сказал:

– Двадцать шестого я отплываю в Англию из Остенде.

– Вы, – поправила она. – Вы отплываете. С Эльзой.

Он молча разглядывал далекие крыши домов на противоположной стороне озера.

– Ты не захотел повидаться с Тете, – осуждающе сказала она.

Он, наконец, ответил:

– Не думаю, что это было бы… – он помедлил, подыскивая слово, – полезно для нас обоих.

– Полезно, – повторила она с легким презрением. – Ты весь в этом слове. Тебе не приходило в голову, что Тете хочет увидеться с отцом?

– Не будем спорить, – терпеливо проговорил он и положил ладонь ей на колени. Она не ожидала от него этого жеста, означавшего, возможно, попытку примирения, может быть – просьбу о прощении или, на худой конец, знак понимания, которого не было между ними долгие годы – точнее, четырнадцать лет и два месяца. Она считала быстро и подсчитала мгновенно: столько времени прошло после того, как ей пришел по почте конверт федеральной службы, в котором лежало заполненное и ею же двумя днями раньше подписанное свидетельство о разводе.

Она не убрала руку, только посмотрела удивленно в его глаза. Он не отвел взгляда, смотрел изучающе, напряженно. Ей знаком был такой его взгляд: он размышлял о чем-то, не имевшем отношения к окружавшей реальности, думал о том мире, который он всю жизнь хотел понять.

– Ты снова на перепутье? – спросила она. – Тебя беспокоят открытия Хаббла? Я иногда просматриваю научные журналы. Это не ностальгия, мне просто интересно.

– Нет, – он покачал головой. – Хаббл меня не беспокоит. Я написал об этом статью в «Нахрихтен», она должна была выйти в июне, но ее выбросили из номера. Ты слышала, я отказался от звания и гражданства?

– Кто же не слышал? – она все-таки сделала движение, и ему пришлось убрать ладонь. – Об этом писали газеты, а фрау Молнаг, ты ее не знаешь, я сдаю ей комнаты на втором этаже…

– Неважно, – прервал он рассказ, который мог затянуться. – Скажи лучше вот что. Если ты иногда читаешь научные журналы, то знаешь… думаю, ты не могла этого пропустить… ты всегда этим интересовалась…

– Да, – кивнула она, поняв, что он хотел сказать, прежде, чем ему удалось сформулировать вопрос, чтобы он прозвучал не напоминанием о прошедшем и невозвратимом, а всего лишь желанием обсудить новую проблему в теоретической физике.

– Знаешь, – сказала она, – мне это уже не кажется странным.

– Странным, – повторил он, сделав вид, что не понимает, или действительно не понимая. – Что?

– Все, что было тогда.

– Тогда… У нас было много разных «тогда»…

– Ты хочешь поговорить об этом? – спросила она спокойно, но он ощутил в ее голосе глубоко скрытое напряжение, понял, что говорить об «этом» не нужно, и вернулся к теме, занимавшей его последние месяцы.

– Мир меняется, – сказал он. – Мир становится все более неопределенным и грубым. Такое ощущение, будто квантовая неопределенность играет роль и в мире человеческих страстей. Никогда не знаешь заранее, чем закончится даже простой, казалось бы, разговор о погоде, – пожаловался он, и она вспомнила прежние баталии, когда в их берлинскую квартиру приходили друзья, тоже физики, а иногда не только, и разговоры, громкие, как военная музыка, велись далеко за полночь, и никто не знал, к чему приведут эти яростные споры, и, тем не менее, он был прав в своих ощущениях: она всегда знала, что произойдет потом, когда все мысли окажутся высказаны, все слова произнесены, гости и хозяин (сама она никогда не присоединялась к мужчинам, хотя ей было что сказать) в изнеможении сидели, бросая друг на друга красноречивые взгляды.

– Тебя это выводит из равновесия, – улыбнулась она одними губами.

– Да! – воскликнул он. – С тех пор, как я… как мы перестали чувствовать друг друга, я потерял ощущение правильности того, что делаю. То есть…

– Я понимаю, – прервала она его. – Это заметно по твоим работам, и мне странно, что никто из твоих биографов не обратил внимания на даты.

– Никому не пришло в голову, – усмехнулся он, – сделать самое простое.

– Самое простое, – сказала она, – было в том, чтобы…

– Не надо!

– Ты хотел простоты, а получил обыденность.

– Я не жалею, – твердо произнес он, и она на секунду отвернулась, чтобы он не заметил слезинку, которой, скорее всего, и не было, но она почувствовала, как капелька выкатилась из глаза и упала на подставленную ладонь.

– Мне тоже не о чем жалеть, – сказала она. – Но ты не за тем приехал, чтобы вспоминать то, чего никогда вспоминать не хотел, верно? Не ходи вокруг да около. Говори, наконец.

Крыши домов на противоположной стороне Цюрихского озера сверкали на солнце и выглядели отсюда, с набережной, нотными знаками, зримой музыкой, которую можно было прочесть.

– Кванты, – сказал он. – Умные люди, замечательные ученые. Бор. Гейзенберг. Шредингер. Умнейшие. Но уводят физику с пути ее.

– Кванты, – удивленно повторила она. – О чем ты? Премию ты получил именно за…

– Да! – воскликнул он. – Энергия распространяется квантами. Физические поля квантуются. Это математика. Но они, – он произнес слово «они» с неожиданной смесью уважения, презрения, и даже некий страх, глубоко в нем сидевший и не имевший шансов быть высказанным открыто, услышала она в его словах, – они уверены, что весь мир подчиняется законам вероятности, и никогда не предугадаешь, как закончится тот или иной элементарный процесс. Посмотри – вот летит чайка: да, я не знаю, нырнет она или взмоет в небо. Я смотрю на тебя и не знаю: улыбнешься ли ты сейчас или скажешь колкость, после которой мне только и останется, что встать и уйти. Я не могу предвидеть такие простые, казалось бы, вещи, потому что на самом деле они подчиняются огромному числу законов. Но если бы мне были известны все твои душевные побуждения, все твои страхи и эмоции, все рефлексы и инстинкты – это сложно, но сложность преодолима, – я смог бы предсказать, что ты сделаешь в следующую секунду так же точно, как могу сказать, где и когда взойдет солнце.

– Глупости. Я и сама не знаю, что сделаю в следующее мгновение – расплачусь или мило тебе улыбнусь. А ты при всем своем уме недалеко ушел от Лапласа.

– Ты понимаешь, что я хотел сказать!

– Да, – согласилась она. – Ты так и не смог смириться с тем, что миром управляют законы случайности, а не определенности.

– Видишь ли, – произнес он, следя взглядом за чайкой, которая сначала опустилась на воду, но в следующее мгновение взмыла высоко в небо и исчезла в его иссиня-глубокой вышине, – если бы миром управляла случайность, мы бы сейчас не сидели здесь и не разговаривали о вещах, в которых, кроме нас двоих, никто ничего не понимает.

Она внимательно посмотрела ему в глаза.

– Ты впервые говоришь эти слова, – медленно сказала она. – Раньше ты был более жестким… и жестоким.

Он покачал головой.

– Жестокость… Мы все равно не смогли бы жить вместе.

– Не смогли бы, – согласилась она. – Но Эльза… Ты мог бы придумать что-нибудь менее жестокое.

– Ты не допускаешь, что я мог влюбиться? Как раньше – в тебя? И что…

– Оставим это, – быстро сказала она и сделала движение, будто хотела прикрыть его рот своей ладонью – знакомый жест, так она делала всегда, когда его слова казались ей неправильными, обидными, глупыми… только она могла сказать ему, что он глупец, только ей это дозволялось… до какого-то времени, и тогда она стала говорить: «Какой ты умный», но таким тоном, что он понимал: в ней ничего не изменилось, она та же, и он для нее всего лишь глупый, не приспособленный к жизни мужчина, которого она вынуждена была отпустить, потому что он не понимал, и сейчас не понимает того, что сделал…

– Оставим, – повторила она. – Ты уже третий раз начинаешь разговор и уводишь его в сторону. Боишься? Ты всегда был немного трусом, верно?

– Нет, – он не желал признавать очевидное. Очевидное для него было менее понятно, чем странное, непривычное.

– Ты хочешь говорить о квантовой физике, – с удовлетворением сказала она, ощущая минутную над ним победу и желая предаться давно забытому ощущению.

Он промолчал, поняв ее чувства и позволив им на этот раз проявиться в полной мере. Он знал по старой памяти, что только так можно пустить ее сознание в свободное плавание по волнам интуиции, из которого она приплывала со странными идеями; он, бывало, интерпретировал ее слова по-своему и оказывался прав, и все получалось, как утверждал он, но она считала (не без основания?), что без ее несносной интуиции его математический поезд не сдвинулся бы с места и до сих пор буксовал бы на какой-нибудь из промежуточных станций.

Но о квантовой физике они не говорили никогда. Наверно, потому что в то время, когда Шредингер опубликовал свою первую работу, они давно жили порознь, встречались редко, и он не поверял уже ей свои сомнения, да и сомнений у него становилось меньше и меньше, хотя ошибался он (она читала его работы и следила за его дискуссиями) чаще и чаще.

– Вселенная возникла из первоатома, – сказала она.

– Наверно, – он решил, что теперь она уводит разговор в сторону. – Какое отношение…

– Помолчи, – сурово сказала она. – Ты, как всегда, нетерпелив. В первоатоме ничего не было, кроме света. «Да будет свет!» – сказал Бог. И стал свет.

– При чем здесь… – начал он раздраженно, но она не позволила ему договорить фразу, которая, по ее мнению, была еретической. Как и он, она не верила в Бога, но, в отличие от него, понимала, что ее вера или неверие ничего не означают – потому что Он есть.

– Был свет, – повторила она. – Фотоны. Те самые…

Она всего лишь напомнила ему весну почти тридцатилетней давности, когда они сидели рядом, склонившись над большой тетрадью, исписанной формулами. Два почерка – его и ее, а цепочка формул одна. Начало квантовой теории излучения.

Он мрачно кивнул. Он тоже помнил, как и то, что потом она сказала: «Не хочу. Будут сложности с публикацией, я женщина». И он согласился.

Она сидела, закрыв глаза, будто от солнца, а на самом деле отгородившись от всего – набережной, озера, города, неба и, прежде всего, от него, своим присутствием мешавшего ей погрузиться в привычное для нее, но непонятное ему состояние.

– Не было ничего, только фотоны, а потом другие частицы, ведь взялись же они откуда-то, – говорила она, не думая и, возможно, даже не осознавая, какие слова произносит. Слова рождались не из мыслей, а из осознания истины, в которой она не была уверена, но которую просто знала. – Кванты и частицы. Ничего, кроме связанных друг с другом квантов и частиц. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Он смотрел на крыши домов и покачивал ногой. Он не мог сказать «не понимаю». Сказать «понимаю» он не мог тоже. Он просто ждал продолжения.

– Первоатом, а потом Вселенная, – терпеливо произнесла она, – представляли собой одну квантовую систему. Изолированную систему, потому что ничего, кроме Вселенной, не существовало. И не существует. Понимаешь?

Пожалуй, он начал понимать причудливый ход ее мысли. Пожалуй, сейчас он понимал даже больше, чем она – так на мгновение показалось ему, но он счел благоразумным промолчать.

– Сколько лет расширялась Вселенная потом? – спросила она, то ли ожидая от него ответа, то ли не ожидая ничего, кроме пристального внимания к каждому ее слову.

– Это зависит от величины постоянной Хаббла, которая точно не измерена, и ты это наверняка знаешь, – сказал он. – И если ты воображаешь, что все это время фотоны первоатома оставались связаны…

– Частицы тоже, – кивнула она. – Не только те, из первоатома, но и другие, возникшие потом из первых, и следующие, возникшие из вторых…

– Как же, как же, – иронически проговорил он, уловив в ее рассуждении неминуемое противоречие, которого не должно быть в правильной научной идее. – Расстояние между частицами – миллионы парсек. Миллиарды. Единая квантовая система? И значит, частица – скажем, атом водорода – в туманности Андромеды и такая же частица, скажем, в твоем платье – кстати, красивое, тебе идет – связаны так же, как в первоатоме? И если ты сейчас случайным движением руки выдернешь атом водорода из той цепочки, в которой он находится в твоем платье, то другой атом, там, в туманности Андромеды, «почувствует» мгновенно это изменение и сам вынужден будет изменить свое состояние? Глупости ты говоришь, – сказал он сердито. – Дальнодействие – это мы с тобой еще…

– В том и проблема, – спокойно сказала она, – что ты не в состоянии понять это единство: дальнодействие в квантовом мире и близкодействие – в обычных масштабах.

– Дальнодействие и близкодействие несовместимы, – отрезал он. – Скорость света – предел.

– Потому тебе и не удастся сделать то, что ты хочешь, – с мстительным удовлетворением сказала она.

– Чего хочу я? – вопрос вырвался непроизвольно, он никогда не говорил с ней о планах, он даже с Бором еще не обсуждал свои идеи, хотел, чтобы новая физика сначала выкристаллизовалась в его мыслях, а потом… Что она имела в виду? Она не могла знать. Или…

– Единая физика, я права? Но ты не сможешь сделать ничего, потому что уверен: дальнодействие квантов несовместимо с близкодействием относительности. На самом деле нет двух миров: квантового и обычного. Мир един.

– Нет двух миров, – повторил он. – Конечно. Мир един, потому что квантовая физика, как ее изображают Вернер с Нильсом, – химера. Математический трюк.

– Мир един, – упрямо сказала она. – И если…

– Что если? – спросил он минуту спустя, потому что она замолчала на полуслове и сидела, плотно сжав губы и по-ученически сложив руки на коленях – усталая, немолодая, все в жизни потерявшая женщина.

– Если на твоем столе ты найдешь утром красивый камешек, которого не было вечером, ты повертишь его в ладонях и выбросишь в корзину… или положишь на подоконник… в зависимости от настроения. Главное – ты забудешь об этом через минуту, потому что мысли твои заняты другим, и бытовым странностям в них нет места.

Он покачал головой.

– Не напоминай, – сказал он, помрачнев. – Тете таскал домой все, что попадалось под руку. Теперь, наверно, тоже.

– Ты так и остался при своем мнении, – с горечью произнесла она. – Ты не хочешь понять, что Тете… Неважно, – прервала она себя. – Для тебя это бытовые глупости, ты никак не связываешь их с квантовой физикой.

– Опять ты об этом, – с досадой сказал он. – Я хотел говорить с тобой о важных вещах.

– Я о них и говорю! – она повысила голос, воображая, что так дотянется до его сознания, до его гениального, раскованного, все понимающего сознания. – Погляди на эту чайку, – ему показалось, что она опять переменила тему разговора, и он недовольно поморщился.

– Погляди на чайку, – повторила она. – О чем ты думаешь, когда смотришь, как она ловко подхватывает рыбу? О том, как великолепно создала эволюция этот живой организм, верно?

Он молчал, и она не была уверена – слушал ли. Он умел погружаться в свои мысли, становиться недоступным для собеседника, выглядя при этом немного рассеянным и вроде бы прислушивающимся.

– Ты слышишь меня?

– Да, – сказал он, глядя в небо. – Слышу и слышал. Лет пятнадцать назад мы с тобой повздорили, когда ты нашла у Тете камень, похожий по форме на Тадж-Махал, и сказала, что это такой же плод эволюции, как муха, ползавшая в это время по столу. Эта твоя идея не нова и…

– …И глупа, я знаю. Тогда это была чистая интуиция, ничего больше, но сейчас…

– Сейчас это даже не интуиция, а непонимание, – отрезал он. – Тете таскал в дом всякую всячину, которую мы находили в самых неподходящих местах. Он и сейчас так поступает? Я правильно тебя понимаю?

– И сейчас, – повторила она. – Только ни тогда, ни сейчас он не таскал, как ты говоришь, всякую всячину.

– Да-да. Тете сам создавал эти предметы. Как фокусник в цирке. Правда, там…

– О, Господи, – сказала она. – До чего порой умны эти физики! Они так умны, что перестают понимать самые простые вещи. Ты можешь помолчать?

Он демонстративно сложил руки на груди и приготовился слушать внимательно, очень внимательно, как умел только он. Она обожала такие мгновения их прошлой жизни. Когда ей приходила в голову мысль, она застывала на месте, а он, уловив перемену, поворачивался к ней, складывал на груди руки и впитывал не слова, она не всегда могла выразить свою мысль словами, он умел понимать идеи просто по выражению ее лица, по взгляду, и потом, когда он произносил вслух то, что она только подумала и не могла объяснить, оказывалось, что это цельная, необычная, новая потрясающая идея, до которой мог додуматься только его гениальный ум. Да, глядя на ее раскрасневшееся лицо, но лицо – не мысль, а мысль рождалась в его голове, в его сознании.

– Мироздание состоит из частиц и квантов…

Она сейчас не думала, не расставляла слова по местам. Она смотрела на его руки и вспоминала: маленький Тете очень хотел, чтобы Санта Клаус подарил ему на Рождество настоящий паровоз, и, когда игрушка действительно оказалась лежавшей под елкой в гостиной, мальчик не удивился. Удивилась она, потому что не клала этой игрушки. Подумала, что это сделал он, но и он не мог, он даже не знал о детской мечте сына. Она сказала ему… а он, рассеянно посмотрев, проронил: «Я попросил бы лошадку».

– Мироздание состоит из частиц и квантов, – говорила она, не слыша себя. – Все кванты и частицы во вселенной – единая физическая система. Раньше я не понимала, как это возможно, и не донимала тебя своими бреднями, а после работ Леметра поняла… Все началось в первоатоме…

– Да-да, – рассеянно сказал он, давая понять, что она уже говорила это, не надо повторяться, он все понимает с первого раза.

– В замкнутой изолированной системе все частицы связаны друг с другом. В первоатоме все частицы и кванты были связаны. Они остались связаны, когда Вселенная расширилась, потому что мироздание – замкнутая изолированная система. Это так просто! Электрон, бегающий под твоей кожей, связан с фотоном, летящим сейчас от туманности в Андромеде.

– Частицы вступают в реакции, фотоны излучаются и поглощаются, – назидательным тоном произнес он, воображая, что этим очевидным утверждением разбивает ее аргумент напрочь.

– Конечно! Но связь сохраняется – теперь между другими частицами! Энергия ведь не исчезает никуда, превращаясь из кинетической в химическую или тепловую, верно? Может, существует закон сохранения связи, такой же всеобщий, как закон сохранения энергии в замкнутых системах?

– Скорость света… – начал он.

– Скорость света ни при чем! – воскликнула она. – Информация не передается, электрон под твоей кожей ничего не может сообщить фотону, летящему из туманности Андромеды. Меняется состояние частиц, это совсем другое…

– Ты говорила о чайке, – напомнил он и вздохнул. – У тебя скачут мысли, ты стала рассеяна…

– Нет! Чайка – результат эволюции. Камень на столе Тете, паровоз под елкой – помнишь? – тоже результаты эволюции. Эволюции в квантовом мире. Эволюции квантов и частиц, разнесенных так далеко в пространстве-времени, что никто пока не подумал… а ты и думать не хочешь, ты вообще решил, что квантовая физика – математическая фикция…

– Конечно, – пробормотал он так, чтобы она не услышала.

Она не услышала. Почувствовала.

– Паровоз под елкой, – сказала она, – результат эволюции, да. Электрон с Земли, атом железа из звезды Барнарда, еще один атом из туманности «Конская голова», фотон из той красивой туманности, что значится в каталоге Мессье под номером пятьдесят семь… Связанные друг с другом в те еще времена, когда первоатом взорвался, эти частицы миллионы лет… миллиарды… искали новые связи друг с другом, эти связи возникали и переходили к другим частицам и квантам… в том мире, о котором твои коллеги ничего не знают, а ты и знать не хочешь. И как однажды из неорганической материи возникла жизнь в океане, так и из этих частиц и квантов время от времени возникает нечто упорядоченное… причудливый камень, кусок металла, похожий на человеческий глаз…

– Паровоз, – насмешливо дополнил он, подмигнув ей, как бывало, когда много лет назад какая-нибудь ее мысль представлялась ему не то чтобы глупой, но, с точки зрения физики, смешной.

– Конечно, – кивнула она. – И паровоз. Потому что в квантовом мире любой процесс заканчивается…

Она замолчала, ожидая, что он продолжит фразу. Он всегда продолжал ее мысль, когда понимал принцип рассуждения.

Он молчал, смотрел на нее с любопытством, смешанным с осуждением.

– Наблюдением, – вздохнула она. – Наблюдением он заканчивается.

– Ах! – патетически воскликнул он, взмахнув руками. – Конечно. Узнаю голос Эрвина. Если никто не смотрит на обезьянку, то она занимается сразу всем, что физически возможно: спит, ест банан, прыгает на ветке, чешется, дерется… Только когда мы на нее бросаем взгляд, она прекращает все дела, кроме одного, и мы видим обезьянку, жующую банан. Вот потому квантовая физика не отражает реальности! Реальность одна, а решений уравнения состояния множество!

– Твоя мысль, – осуждающе сказала она, – мчится быстрее того паровоза, который…

– Естественно! Эволюция на квантовом уровне? Электрон в моей коже и фотон в галактике Андромеды? Никогда не слышал более нелепого…

– Паровоз под елкой Тете…

– Ты сама его туда положила! Признайся. Сейчас можешь это сделать – столько лет прошло.

– Камень, похожий на птицу, на его подушке… Пятно на скатерти, возникшее, когда ты не отводил от нее взгляда… Мои очки, вторая пара, помнишь, они-то откуда взялись, если у меня всегда была только одна? Камешки причудливой формы, которые Тете откуда-то доставал, часто – просто протянув руку, из воздуха… сейчас у него получается тоже, но реже… может, потому что он уже взрослый, а способность стимулировать эволюционные процессы в квантовом мире больше свойственна детям?

– Никогда не слышал большей… – пробормотал он и не закончил фразу, не хотел ее обижать, не хотел произносить слово, которое она всегда ненавидела.

– Чепухи, – закончила за него она. – Конечно. Но ты не станешь утверждать, что ничего этого не было: паровоза под елкой, камешков в руке Тете, второй пары очков…

– Паровоз купила ты, – упрямо произнес он. – Камни… Ну, знаешь, способность нашего Тете таскать домой всякую всячину известна тебе не хуже, чем мне. Он и сейчас, повзрослев, не избавился от этой привычки? Послушай, – сказал он, помолчав, – я понимаю, ты всегда хотела… то есть, у тебя всегда были свои соображения, которыми я, по твоему мнению, пренебрегал… но это не так, ты знаешь…

– Знаю, – с горечью сказала она. – Потому ты предпочел мне Эльзу. Она не…

– Оставим это, – прервал он. – Квантовая эволюция, говоришь ты? Предположим. Наблюдение, завершающее этот странный процесс? Допустим. Как видишь, я сегодня готов принять любые твои… э-э… идеи. И результат такой эволюции: камни Тете, паровоз под елкой? Если бы никто под елку не заглянул, паровоза там не было бы?

– Если бы Тете не хотел эту игрушку… Если бы в его мозгу кванты и частицы не завершили этот эволюционный процесс…

– Извини, – сказал он, бросив взгляд на часы, поднявшись и отряхнув с колен невидимые ему самому пылинки. – Мне пора на вокзал.

– Знаешь, – добавил он, помогая ей подняться и впервые за много лет обняв ее располневшую талию, – наш разговор многое мне дал сегодня. Не то, на что ты, видимо, рассчитывала, но я подумаю. Проводить тебя?

Он надеялся на отрицательный ответ и получил его. Она покачала головой и забрала его руку со своей талии.

– Если ты так уверена в существовании квантовой эволюции и в том, что заканчивает этот процесс наблюдение, – сказал он с легкой насмешкой, – то почему тебе не сотворить такой же камень, что таскал домой Тете? Прямо здесь. Чтобы я увидел: ты не принесла камень с собой в кармашке этого широкого платья. Ну, попробуй! В физике, ты знаешь, все решает эксперимент. Наблюдение, да. Мало кто верил в общую относительность, пока сэр Эддингтон…

– Передай Эльзе привет, – сказала она и отвернулась, чтобы он не заметил слезинки в уголках ее глаз.

– Прощай, Иохонесль, – сказала она, подав ему руку и отняв сразу, как только он коснулся ее пальцев.

– Прощай, Доксерль.

Давно забытые прозвища, которыми они называли друг друга… когда же… почти тридцать лет назад.

Они разошлись в разные стороны и ни разу не обернулись. Оба прекрасно понимали, что больше никогда не увидятся.

Милева вздохнула и пошла вдоль берега. Навстречу ей шел бомж… или профессор? Поравнявшись с ней, он приподнял шляпу, тряхнул седой гривой, улыбнулся и сказал:

– Добрый день, фрау Эйнштейн. Всего вам хорошего.

Под мостом она постояла, глядя на воду, на чаек, на прогулочный катер, где тихо играла музыка. Протянула руку ладонью вверх, задумалась, и на ладони возникла чайка. Маленькая каменная белая в крапинку, расправившая крылья и готовая взлететь. Тяжелая. Милева опустила руку, и фигурка упала на гравий дорожки. Краешек крыла откололся.

– Иохонесль… – прошептал порыв ветра.

Image may contain: one or more people

Свет глаз драконов

Амнуэль: В апрельском номере журнала «Наука и религия» опубликован мой рассказ «Колония».

Судьба рассказа в какой-то мере симптоматична. Примерно год назад я получил предложение от составителей антологии НФ рассказов, которую предполагалось выпустить в одном весьма солидном издательстве. Тема: «колонии землян в космосе, на других планетах». Рассказ я написал. Но писать в сотый или тысячный раз о том, как земляне осваивают иные планеты, мне было не интересно, и рассказ получился о колонии землян в космосе. Но не на планете. Рассказ отправил, и один из составителей ответил, что рассказ принят быть не может, ибо — неформат. От издателей я уж много раз слышал это слово, но от коллеги-фантаста такое слышать было удивительно. Неформат! А какая НФ без неформата?

Ну да ладно. Нет так нет. Антология вышла, рассказ тоже не пропал. Антология вышла в издательстве «Э» и называется «Земля 2.0». А рассказ — в «Науке и религии».

Текст рассказа — вот. Судите сами — формат или неформат…

Павел Амнуэль

Колония

Колония была маленькая: всего полторы тысячи. Точнее: тысяча четыреста девяносто семь плюс минус восемь – в пределах квантово-механической неопределенности. Каждый мог оказаться в плюсе или минусе. Закон природы, ничего не поделаешь, сами устанавливали.

Связь с Землей была нечеткой все из-за того же принципа неопределенностей, и, к тому же, на родной планете их сообщений большей частью не понимали. Многих это беспокоило, но относились к проблеме, тем не менее, философски: признавали ее существование, любили о ней рассуждать, но никто не прилагал усилий, чтобы сделать проблему фактом физическим, а не духовно-осознаваемым.

– Поддержка интуиции, – любил повторять Эрвин, когда его мнением кто-нибудь интересовался, – это самое прекрасное, что мы можем сделать, и что позволяют физические законы.

На Земле проходили дни, годы, века, эоны, а в колонии река времени застыла и превратилась в стоячее болото, по которому можно было пройти пешком в любой момент, о котором не имело смысла говорить, прошлое это или будущее, поскольку для определения понятий нужно было единое понимание настоящего, а с этим-то и были трудности: настоящее у каждого было свое, и, чтобы, к примеру, обменяться мнениями, приходилось синхронизировать свое настоящее с настоящим собеседника, «поймать момент», как говорил ехидный Левкипп, умевший как мало кто еще не только выбрать и остановить взаимное настоящее, но и удерживать его, пока обсуждаемая проблема не окажется разобранной, собранной, вычищенной и отпущенной на свободу.

Сейчас – если понимать, что «сейчас» Левкиппа и Эрвина различались на два тысячелетия – Эрвин внимательно слушал собеседника, устроившись на вершине небольшого энергетического холма: положение неустойчивое, но Эрвину нравилось раскачиваться, удерживая центр массы от падения, и тихо, чтобы Левкипп не решил, будто его прервали на полуслове, вскрикивать от удовольствия. Он понимал, что все равно соскользнет в яму, но это его не волновало: время субъективно, и, пока разговор с Левкиппом не придет к логическому завершению, опасаться бессмысленно и бесперспективно.

– Это произойдет завтра, – говорил Левкипп, – и колония окажется под угрозой. Мы-то ладно, но ты представляешь, что произойдет с физической вселенной?

– Может произойти, – поправил Эрвин, стараясь не делать резких движений.

– Мера существования близка к единице! – воскликнул Левкипп.

– В байесианском приближении, – поправил Эрвин. Он развлекался, а Левкипп воспринимал разговор серьезно.

– Да, и что? – продолжал кипятиться Левкипп. – Это далеко за гранью допустимого риска!

– Так, – согласился Эрвин, скатившись по пологому склону энергетического холма к самому основанию. Удовольствие вспыхнуло, устремилось к максимуму и истаяло, будто весенний снег, как однажды и произошло, когда они с Хильдой отправились на прогулку к Дорфербаху – всего-то полтора километра от Альпбаха, но в деревне была весна, а на опушке леса еще лежал снег, таявший на глазах, и Эрвину казалось, что это его взгляд, который он бросал на Хильду, излучал столько тепла.

***

Солнце коснулось горной вершины и будто застыло. Эрвин приложил к глазам ладонь и смотрел на яркий, но уже не ослеплявший диск, ожидая, когда солнце начнет погружаться в темное тело горы и терять идеальную форму, отдавая ее на съедение камням, по которым они с Хильдой ходили на прошлой неделе. Вершина была пологой, и они легко забрались по извилистой тропе, проложенной то ли альпинистами, то ли горными козами, ни одну из которых Эрвин ни разу не видел, но верил жителям Альпбаха, утверждавшим, что козы здесь водятся в великом множестве, сопоставимом, как прокомментировал Эрвин, с множеством виртуальных частиц физического вакуума.

Сегодня он на вершину, так легко покорившуюся недавно, подняться не смог. Еще на альпийском лугу за деревней предложил Хильде посидеть на большом валуне, откуда открывался вид на долину, церковь и деревню, и Эрвину казалось, что он видит прошлое и будущее. Прошлое – там, у леса Дорфербах, где он прятался с Аннемари от мифических волков лет сорок назад, а будущее застыло в черноте горы, куда опускалось и все не могло опуститься оранжевое солнце. Прошлое прошло, будущее ждало, настоящее застыло. «Остановись, мгновенье…»

– Остановись, мгновенье… – продекламировал он, взяв спутницу под руку и сдержав кашель. Приступ мог начаться в любую минуту, а он не хотел показаться Хильде старым и немощным, каким был на самом деле, не желая признаться даже себе.

– Эрвин, – проговорила Хильда, прижавшись к нему и чувствуя в нем поддержку – как обычно, как все последние месяцы, все их упоительные встречи, когда она ощущала себя молодой, красивой, покорительницей сердца самого умного мужчины среди всех, ей знакомых. – Эрвин, как хорошо, правда? Солнце остановилось, видишь? Гора срезала его кончик и побоялась проглотить остальное.

– Тебе тоже так показалось? – пробормотал Эрвин.

Он не смотрел на Хильду, но знал, что она кивнула и тоже поднесла руку к глазам, защищая зрение от ярких, но уже не слепивших лучей.

***

– Если ты согласен, – продолжил развивать успех настойчивый Левкипп, – следует собрать в квантовой яме – да хотя бы и здесь, – всю колонию, обсудить ситуацию и наши действия.

– Не думаю, – задумчиво произнес Эрвин, – что мне хотелось бы обсуждать что бы то ни было с Альбертом и Исааком. Спасибо, наобсуждались.

– Ваши проблемы, – отмахнулся Левкипп. – А речь идет…

– О страшной опасности для мироздания, будь оно неладно, – насмешливо подхватил Эрвин и, перейдя на серьезный тон, уперся в стенки ямы. – Хорошо. Повтори вводную информацию, чтобы я мог сформулировать граничные условия.

– Завтра… – начал Левкипп.

– Завтра? – немедленно удивился Эрвин.

– По земному среднемировому времени, конечно, – поправился Левкипп. С Эрвином невозможно говорить, пренебрегая точностью. – Завтра в колонию перейдет новая категориальная личность. Сейчас этот человек доживает последние часы на больничной койке в Морогоро.

– Танзания, Восточная Африка, – уточнил Эрвин и добавил: – Это обстоятельство переводит информацию в разряд как минимум не очень достоверной.

– Недостоверной в смысле того, что в больнице Морогоро можно и выжить, или в том смысле, что не может будущий член колонии проживать в Танзании, никому не известный?

– Вариант два, – чуть помедлив, сказал Эрвин. – Если, конечно, этот человек не оказался там по делам, приехав из…

Он замолчал, поскольку знал теперь уже все, что знал Левкипп, и все, что знал каждый колонист: информация распространяется быстро, вообще говоря, мгновенно, но какое-то субъективное время (у каждого свое, но среднее значение легко высчитывается) уходит на расшифровку.

– Так, – сказал он. – Сорок три года, рак легких, неоперабелен… Все так, Левкипп, все так. И прибудет он к нам, верно. Почему в нашу колонию? Этот человек всю жизнь работал на плантациях, охотился, воевал, необразован, никогда не покидал Танзанию, понятия не имеет о том, что такое физика и наука вообще. Он…

– Его зовут Мбоне Чембара, – сказал Левкипп.

– Он абсолютный профан! Чембара по всем критериям окажется не у нас – что ему у нас делать? – а в квантовом супе…

– Пожалуйста, Эрвин, не кипятись и сосредоточься. Критерий свободы…

Эрвину понадобилось немало энергии, чтобы опять взобраться на вершину горы и застыть в очень неустойчивом, но зато удобном для обзора положении. Левкипп не стал помогать: Эрвин не принимал чью-либо помощь, предпочитая полную самостоятельность выбора.

Как и Мбоне Чембара, африканец, умиравший в возрасте сорока трех лет, неженатый, бездетный… Свободный.

– Гений. Поразительно. Ты прав.

– Гений, – подтвердил Левкипп. – Если бы он родился в Штатах или в Европе, то стал бы физиком мирового уровня. Даже в Танзании у него был шанс, если бы он родился в Дар-эс-Саламе и учился, а не провел детство в кочующем племени, в трехстах километрах от ближайшей школы. Он с детства был самостоятелен в суждениях, и потому его не терпели соплеменники.

– Сколько же его били… – пробормотал Эрвин, пропуская через фильтр сознания информацию, уже ставшую содержимым физического вакуума. – Сколько его били… За то, что не считался с законами племени… Обо всем имел свое мнение и никому не подчинялся. А когда его призвали в армию…

– Год военной тюрьмы за неподчинение приказам, – подтвердил Левкипп. – Побег. Был пойман, получил еще год и опять бежал.

– Как ему это удалось? – поразился Эрвин и, подчинив поток информации, сам ответил: – Гениально придумал, да.

– Бедняга, – добавил он. – Ужасная жизнь для человека такой внутренней свободы и такой способности противостоять любому внешнему воздействию. Удивительно, что он дожил до сорока лет. Могли убить в армии, в тюрьме, да просто в уличной стычке.

– Тогда, – мрачно заметил Левкипп, – он прибыл бы в колонию гораздо раньше, и мироздание, возможно, уже перестало бы существовать. Мы ничего не могли бы сделать, если бы смерть его оказалась быстрой. Сейчас есть надежда…

– Воспрепятствовать? Теоретически, да. Но он – гений! В колонии Чембара станет одним из самых…

– При его свободолюбии? – перебил Левкипп. – При его жажде разрушения устоев?

– Ты прав, – согласился Эрвин, просочившись сквозь не очень высокий энергетический барьер в соседний холм с плоской вершиной, где даже в фазе неустойчивого равновесия можно было немного расслабиться и подумать.

– Созовем конвент!

– Думаешь, придется голосовать? – с беспокойством спросил Левкипп.

Простая, казалось бы, процедура, но очень сложная, когда приходится синхронизовать тысячу четыреста девяносто семь личностей плюс минус восемь.

– Конечно. Нужно решить: допустить ли в в колонию личность Чембары.

– Синхронизуем в здешнем настоящем или…

– В здешнем, – твердо сказал Эрвин. – Это проще всего.

– Зови, – согласился Левкипп. – У тебя поле взаимодействия более пологое.

***

– Знаешь, родная, – сказал Эрвин, – когда мы гуляем, мне кажется, что время замедляется или вовсе останавливается. Как сейчас. В деревне уже ночь или новое утро, а может, даже прошла неделя. Или год… Когда мы вернемся…

– Как Рип Ван Винкль? – нашла сравнение Хильда и практично добавила: – Аннамари тебя не узнает, и мы сможем…

Она не закончила фразу, а Эрвин сделал вид, будто не расслышал. Хильда не впервые намекала на возможность «соединить жизни узами законного брака», но Эрвину было достаточно спокойных прогулок, разговоров, непритязательной любви, последней, как он был уверен, помня о своих годах. Поздно менять жизнь. Когда-то он любил эпатировать окружающих, поступая вопреки всем – в том числе природе, которая до него была одной, а его мысли, его идеи все изменили, объяснив необъясненное и породив новое знание.

Поняв, что Эрвин, как много раз прежде, не захотел продолжить фразу, Хильда отвела взгляд от солнца, и оказалось, что оно успело погрузиться в гору почти целиком. Время не стояло, все это – мечты и несбывшиеся желания. С вершины подуло холодным ветерком, и Хильда еще теснее прижалась к Эрвину, смотревшему на уходившее солнце из-под козырька ладони.

– Когда-то, – тихо произнес Эрвин, будто отвечая наконец на ее незаконченную фразу, – я один выходил против всех и убеждал в своей правоте. Сейчас я не уверен, что это следовало делать.

Поняв скрытый смысл фразы, Хильда все же ответила на ее очевидную суть. Но и в ее фразе содержался скрытый смысл.

***

Они появились сразу, в биггсовском поле места хватило для всех – распределенного места, где могла бы расположиться иная молодая вселенная, не прошедшая еще стадии инфляции. Говорили все одновременно, поскольку синхронизацию Эрвин провел по всем правилам, и каждый говоривший воспринимал сказанное другими иногда даже раньше, чем фраза была произнесена. На это обстоятельство приходилось делать поправку, никого квантовые эффекты не смущали, разговор был слишком серьезным, чтобы обращать внимание на мелочи.

– Информация известна всем? – традиционно задал вопрос Эрвин, на что получил традиционный утвердительный ответ.

– Вопрос в том, – сказал Левкипп, – допускать ли Чембару в колонию. Проблема: появление здесь личности с абсолютной свободой воли может привести к непредсказуемым, в принципе, изменениям законов природы, к процессу разрыва Вселенной и, возможно, к гибели Земли. Малейшая вероятность такого сценария недопустима. Земля – это…

– Колыбель человечества… – вставил Константин.

– Да, – согласился Левкипп. – И сама мысль, что из-за какого-то…

– Не какого-то! – несколько возмущенных голосов прервали Левкиппа.

– Эта личность, Чембара, обладает самой свободной…

– Абсолютно свободной от любого влияния…

– Практически свободной, но и этого достаточно…

– …организацией мышления…

– Для него не существует стереотипов, авторитетов, заранее принятых постулатов…

– Он мыслит настолько широко…

– Практически беспредельно…

– Насколько, в принципе, способен мыслить человеческий мозг…

– И при этом, – вставил Эрвин, – полное отсутствие базового образования. Чембара даже о законах Ньютона не слышал!

– Откуда он мог о них слышать, если, едва научившись ходить, стал охотиться с отцом?

– Вот неуч так неуч!

– Но свобода мышления – именно от отцовских генов!

– Вряд ли мы на этот вопрос ответим, не изучив генетическую карту…

– Невозможно, поскольку никто на Земле не удосужился…

– Кому было нужно исследовать ДНК этого человека?

– Однако, – вернул Левкипп дискуссию в главное русло, – все согласны с основным положением: Чембара – неосознанный гений, таких за всю историю человечества было трое, и каждый своим появлением в колонии привел к изменениям в физических законах Вселенной, изменениям в эволюционном статусе…

– Хватит о нас, – встрял Исаак, один из трех упомянутых Левкиппом «возмутителей спокойствия». – Каждый из нас еще на Земле был…

Окончание фразы утонуло в гуле голосов поддержки.

– Оказавшись в колонии, – произнес Левкипп, – Чембара – уж это все понимают, верно? – получит доступ ко всем знаниям и при полной синхронизации окажется самым осведомленным, самым умным и – что важнее всего! – самым свободным в мышлении нашим собратом. Никаких сдерживающих центров в сознании…

– Из чего не следует, – вставил молчавший до сих пор Альберт, – что он использует свою внутреннюю свободу для разрушения такой прекрасной постройки, как нынешняя Вселенная.

– Но нет никаких гарантий, что Чембара этого не сделает, – парировала Мария, сама в свое время порушившая немало природных закономерностей. – Мы хотим рискнуть?

– Нет! – синхронно воскликнули тысяча четыреста девяносто шесть голосов, и лишь один спустя рассинхронизованную микросекунду личного времени добавил в наступившей внезапно тишине:

– Я бы рискнул. Вселенная выглядит совершенной, поскольку мы ее такой сделали. Но продвинулись ли мы в понимании сути совершенства? Может, это и не совершенство вовсе? Может, изменения назрели и необходимы? Может, именно потому явился в мир Чембара? Человек, который не знает, что нечто невозможно, но обладает такой внутренней свободой, что способен это невозможное…

– Сделать возможным? – ехидно спросил Левкипп.

– Многие из нас были такими, – спокойно продолжал Эрвин. – И мироздание каждый раз менялось, да.

– Многие? – возмутился Левкипп. – Трое! Число – в пределах квантовой неопределенности.

– Верно, – Эрвин предпочел согласиться, потому что припас более существенный аргумент. – Число в пределах неопределенности, а результат? Вселенная всякий раз становилась более совершенной, более выверенной математически, более стройной физически, и жизнь на Земле разве не возникла в результате Третьего изменения законов природы?

– Меня поражает, – добавил Эрвин, – почему сами герои прошлых изменений, сами ниспровергатели истин, эти трое, о которых идет речь, почему они сейчас не хотят допустить в колонию нового и, возможно, самого мощного, ниспровергателя?

– Вопрос задан! – провозгласил Левкипп.

– Я, – сказал Один, – уничтожил прежнюю вселенную просто потому, что понял: могу это сделать. Все знали, что это невозможно, я не знал и сделал. Меня до сих пор – миллиарды лет моего личного времени – гложет жуткое чувство: я уничтожил мир, который мог бы развиваться и становиться совершеннее…

– Ты уничтожил мир, – перебил его Чарльз, – в котором так и не зародилась жизнь. Это была мертвая вселенная с прекрасными законами физики. Почти идеальные законы, и мир мог развиваться бесконечно, но в нем не возникла и не могла возникнуть жизнь ни в какой форме. И потому твой поступок – ничто по сравнению с моим. В той вселенной, которую разрушил я, существовали тридцать семь миллионов пятьсот девяносто четыре тысячи сто девятнадцать цивилизаций! Мое стремление к совершенству уничтожило такое множество живых и разумных, что…

– …Теперь, – перебил Эрвин, – ты не согласен впустить в колонию Чембару, который почти наверняка захочет перекроить вселенную по-своему. Влить в наш замшелый и не способный к дальнейшему развитию мир свежую струю…

– Демагогия, – отрубила Мария. – «Свежая струя», «замшелый»… Мы сформировали Вселенную с единственной цивилизацией, а «свежая струя» эту цивилизацию убьет.

– Ты-то сама, – возразил Эрвин, – своим размашистым и ни с кем не согласным разумом убила собственный мир, не так ли? Тебя это мучит – но ведь только после того, как ты это сделала! Верно? Унижая себя в личном времени, растягивая его до бесконечности усилиями совести, ты не допускаешь в колонию Чембару, потому что он способен сделать с Землей то, что сделала ты со своим миром? Поступив, как тебе подсказала внутренняя свобода, ты стала рабыней тобою же созданных законов физики. Прежде ты была свободна абсолютно…

– В том числе от совести, – пробормотала Мария, но слова ее, пусть и ненамного, возвышались над уровнем шума и были услышаны.

– Это главное в нашем почти всеобщем решении! – воскликнул Левкипп. – Совесть! Мораль!

– Нефизические сущности! – парировал Эрвин. – Личность, настолько свободная в мыслях, что способна ниспровергнуть законы природы, безусловно, свободна и от понятий морали и совести! Вы все – вы, кто сейчас не желает перемен, – были свободны от совести и морали! Были свободны, как природа, как мироздание!

– …нами созданное, – вздохнул Альберт. – Возможно, если бы я конструировал уравнения, сообразуясь с совестью, мир был бы…

– О, да! – воскликнул Эрвин. – Ты оставил бы скорость света бесконечно большой, прежняя вселенная не рухнула бы, и не погибли бы миллионы цивилизаций, совесть твоя была бы чиста, но не возникла бы нынешняя Вселенная, не было бы звезд, галактик… планеты Земля… Ты и сам не родился бы, верно? И не стал бы колонистом, и тогда скорость света осталась бы бесконечно большой – если бы, конечно, кто-нибудь другой, такой же, как ты, смутьян, не сделал того, что сделал ты. Совесть, да. Невозможно создать новое, не погубив старое. Если по совести – старое должно остаться. Новому быть не обязательно. И это говоришь ты?

– Пожалуй, я соглашусь с тобой, Эрвин, – подал голос Авраам.

***

– Помнишь, – сказала она, – как Генри Фонда выступил один против одиннадцати присяжных? И убедил их в своей правоте. Всех.

– Не убедил, – покачал головой Эрвин. – Только породил сомнение. Ты знаешь, что самое важное в науке на самом деле?

Он уводил разговор в сторону, и Хильда не стала сопротивляться. Она никогда не возражала Эрвину – не потому, что знала, что это бессмысленно (знала, да, но не это было главным), а потому, что, поддаваясь его власти, ощущала себя молодой и готовой ждать.

– Сомнение, – сказала она, подыгрывая. – Как в правосудии. Но я не понимаю, как можно сделать что-то новое, во всем сомневаясь.

– Только так и можно создать новое в этом мире, – убежденно произнес Эрвин. – Если ни в чем не сомневаешься, то погрязнешь в прошлом, как в болоте, и утонешь, не зная, что, кроме твоего любимого болота, есть другой мир – с лесами, океанами и звездами. Если сомневаешься в каких-то деталях существующей картины мира, то вся фантазия уйдет на то, чтобы эту картину подправить в нескольких местах. И только если сомневаешься во всем, тебя осенит вдохновение, и ты сможешь создать нечто действительно новое, принципиально новое, никому не известное, но верное.

– Боже, – ласково шепнула Хильда, приподнявшись на цыпочки, положив ладони на плечи Эрвину и прижавшись лбом к его груди, в которой – она только сейчас это услышала и ужаснулась, но не подала вида, – что-то мерно и хрипло урчало, и что-то трещало, будто лопалось натянутое полотно. – Боже… Эрвин, ты так и остался ребенком! Как я люблю это в мужчинах, боже, Эрвин, ты не сомневаешься в своих словах, а говоришь о сомнении как о великом благе!

Он вдыхал запах ее волос, прижимался щекой к ее затылку, нежно водил ладонями по ее спине и действительно был сейчас мальчиком, впервые узнавшим от мамы, что существуют смерть и небытие. Неделю назад ушла из жизни бабушка Эльза. Так сказала мама, и он представил, как бабушка, собрав в узелок расчески, ложки и лекарства, уходит в темноту по узкой петляющей дорожке. Ушла, не видно ее больше. Тогда он усомнился – первый раз в своей недолгой жизни – в маминых словах. Смерть? – думал он. Не может быть смерти. Бабушка ушла, но там, куда она ушла, она будет жить всегда?

Он и сейчас так думал – о бабушке, деде, маме, отце, умерших коллегах и любимых женщинах. Он не верил в Бога, в Ад и Рай – точнее, сомневался в том, что все это существует. Он не верил, а знал, что всякое научное знание относительно (ах, Альберт, ах, Нильс, Вернер… – вы доказали это всей своей жизнью), и значит, создать новое можно, только усомнившись в старом. Усомнившись в старой любви, начинаешь любить другую женщину и только тогда понимаешь, как прекрасна новая любовь.

И да, да, только усомнившись в чьей-то вине, можно быть милосердным. Великодушным.

– Я не сомневаюсь в том, что только сомнение спасает этот замечательный, ужасный, великолепный, отвратительный мир.

***

– Ты? – поразился Левкипп, а по верхушкам энергетических полей пробежала волна изумления – никто из колонистов не ожидал демарша одного из великих преобразователей, всегда утверждавшего, что не создает ничего нового, но лишь дорисовывает, доводя до физического совершенства, существующую картину Вселенной.

– Я, – смущенно отозвался Авраам и поднялся следом за Эрвином на самый высокий холм, откуда легче было соскользнуть в глубокую энергетическую яму. Сила убеждения резонировала с эмоциональным фоном, и возгласы согласия, как прежде возгласы отрицания, создали расширившуюся по всем световым конусам, устремленную в будущее волну рассинхронизации, сделавшую дальнейшее рассмотрение проблемы бессмысленным и попросту ненужным.

Ни одного слова больше сказано не было, лишь Альберт пробормотал что-то, и лишь Мария, питавшая к Альберту нежные чувства, не столько расслышала, сколько внутренним осознанием поняла сказанное: «Я ведь хотел испытать все, даже невозможное, теперь это может случиться, против чего же я…» Фразу Альберт не закончил, а, может, Мария не расслышала. Ей было все равно, Альберта она принимала таким, каким он всегда был и каким знала его только она, ни с кем своим знанием не делившаяся.

Авраам отцепился от Эрвина, и оба с возгласами «Эйхо!» скатились в глубину – по разные стороны холма. Авраам затаился, размышляя о возможных последствиях и будущих катаклизмах, а Эрвин короткими прыжками взобрался на следующий энергетический холм, где и нашел Левкиппа, с интересом следившего за танцем Эрвина и Авраама.

– Доволен? – спросил Левкипп. – Первый раз одному несогласному удалось переубедить тысячу четыреста девяносто шесть убежденных в своей правоте колонистов. Доволен?

– Суд присяжных, – сказал Эрвин, уже не стараясь скрыть возбужденную и восторженную память. – Обычный суд присяжных, верно? Я помню, мы с Хильдой были… когда же… времена путаются… да, незадолго до моей смерти, я уже отвратительно себя чувствовал, но фильм все хвалили, и мы пошли.

– Один против одиннадцати, – согласился Левкипп. Видимо, тоже вспомнил фильм, хотя видеть его не мог, будучи рожден в Древней Элладе.

– Один против тысячи четырехсот девяноста шести, – поправил Эрвин.

– Плюс минус восемь, – не согласился Левкипп. – Возможно, эти восемь колонистов, то присутствуя, то исчезая, создали, оставшись неназванными, ситуацию неопределенности решения.

– Это общий закон, – буркнул Эрвин.

– Я и не спорю. Но ты печален.

– Как и ты. Чембара изменит все. Он не сможет иначе – он слишком свободен.

– Могут ли свобода мышления и свобода выбора быть «слишком», Эрвин?

– Могут ли быть «слишком» совесть и ответственность, Левкипп?

– Противоречие, верно, Эрвин? Все изменится. И мы не сможем остановить по той простой причине, что, став колонистом, Чембара станет одним из нас. Мы станем такими, как он. Общая волновая функция обязывает, Эрвин. Жаль Землю, Эрвин. Жаль людей.

– Это память, – помолчав, сказал Эрвин. – Наша вечная проблема. Миры, вселенные развиваются. Законы природы меняются.

– Мы меняем их, Эрвин.

– Да. Если не мы, то кто же? Мы создаем новые вселенные, а прежние становятся памятью, без которой ничего нового не создашь. Нет вселенной, в которой родился ты. Только в нашей памяти сохранились прежние законы природы.

– Не продолжай! – воскликнул Левкипп.

– Ты тоже почувствовал? – уточнил Эрвин. – Извини, вопрос некорректен. Конечно, ты почувствовал. Как все. Чембара умер.

– Рано, – пробормотал Левкипп. – Он еще мог прожить несколько часов, если бы в больнице не закончился запас опиатов.

– Он не хотел жить, Левкипп. Его сознание ощущало нечто, чего он не мог понять, но к чему уже стремился. Со мной было то же самое. В предсмертные минуты я перестал ощущать боль и увидел колонию. Действительно увидел, хотя как мог?

– Конечно, мог, Эрвин. Земное тянуло тебя, колония звала. В отличие от Чембары, ничего в жизни не создавшего, ты создал волновую функцию, еще будучи живым. В отличие от него, ты не мог не прийти.

– Встретим? – предложил Эрвин.

– Да, – согласился Левкипп. – И приготовимся к разрушению мира.

– К созданию нового!

Эрвин поднялся на еще более высокую энергетическую вершину и, начав было скатываться с противоположной стороны, сумел погасить импульс и застыл в неустойчивом равновесии между прошлым и будущем, между прежним и новым, между желанием и возможностями, между верой и знанием, между страхом и уверенностью, между разрушением и созиданием, между небом и землей, между правдой и ложью.

– Здравствуй, Чембара, – сказал он. – Здравствуй, новый колонист.

В физическом вакууме возникла флуктуация. Флуктуации в вакууме возникали постоянно, порождая и уничтожая множество виртуальных частиц, над природой которых физики на Земле ломали головы. Флуктуации были естественным состоянием колонии, но эта оказалась настолько значительной, что выбила из вакуума пузырь, мгновенно расширившийся до размеров огромной вселенной.

– Хорош… – усмехнулся Эрвин. – Здравствуй, Чембара. Быстро ты освоился, однако. Только имей в виду: создать вселенную просто, проблема создать вселенную, в которой возможна жизнь. Еще сложнее создать вселенную, где жизнь становится разумной. И почти бесконечно сложно создать вселенную, в которой родится новый будущий член колонии.

– Есть чем заняться, верно? – Чембара приостановил расширение созданного мира.

– Это уже было, – заметил Левкипп. – Ты воспользовался темным веществом, которое не ты придумал, а Фриц.

– А так?

***

– Ты сомневаешься в том, что я тебя люблю? – Хильда поднялась на цыпочки и поцеловала Эрвина в нижнюю губу, она обожала его чуть выпяченную, такую мягкую губу, она обожала его чуть холодный за стеклами очков, но такой молодой взгляд, обожала и нисколько не сомневалась ни в себе, ни в нем. Если бы они были молоды, если бы не было Аннемари, если бы…

Эрвин промолчал – как он мог ответить, если его целовала женщина, не сомневавшаяся, что имеет на это право?

Солнце зашло, хотя время все еще стояло на месте, и, если бы Эрвин посмотрел на часы на запястье, он с сомнением увидел бы, что стрелки не сдвинулись. Секундная нервно подергивалась, остановившись на цифре 7. Солнце зашло, время застыло, они были здесь вдвоем, и с ними было нечто великое, большее, чем бесконечность, Вселенная, жизнь, смерть и возрождение.

Вдохновение посетило Эрвина, интуиция, сомнение в сути сомнения?

– Я вернусь, Хильда, – тихо произнес он, а может, не произнес, а только подумал, а может, и не подумал даже, а только осознал. – Уйду и вернусь. Вернусь, когда мир станет другим. Когда мы сделаем его другим. Лучшим из миров.

Прижавшись к груди Эрвина, Хильда расслышала, как его сердце пропустило удар. Испугаться она не успела – сердце опять забилось ровно, а хрипы в легких притихли.

Вдалеке прокричала ночная птица.

***

Новая вселенная была чудесна. Все колонисты, даже те, кто отсутствовал по причине квантовой неопределенности, оценили создание Чембары. Вселенная только родилась, но эволюция ее просматривалась на бесконечное число эонов и вся компактно помещалась в созданном Чембарой коконе пространства-времени. Во вселенной были (есть, будут) миллионы звездных систем с десятками миллионов планет, на которых возникнет (возникла) жизнь. Люди будут прекрасны, суровый эволюционный закон лишь коснется их темным крылом и отступит, подчиненный более общему закону приспособления природы к меняющимся потребностям живого.

– Поди ж ты, – поразился Чарльз, редко говоривший, почти не участвовавший в дискуссиях, любивший изучать новое, но не создавать. – Я и помыслить не мог, что закон эволюции можно поставить с ног на голову!

– С головы на ноги, – поправил поднявшийся к Чарльзу на холм Альберт. – Так обычно и бывает: все полагают, что это невозможно, а потом является тот, кто не знает, и – делает.

– Миллионы счастливых миров, – зачарованно произнес Левкипп. – Такое невозможно!

– Ты сказал! – усмехнулся Альберт.

– Не могут люди быть счастливы одновременно. Все хотят разного!

– А теперь будет так, – бросил Чембара, прервав процесс кипения вакуума и оглядев, наконец, плод своего деяния.

– И сказал он: и вот хорошо весьма! – насмешливо произнес Левкипп.

– Вам судить, – Чембара поднялся на холм к Эрвину и одним мазком, как великий художник Возрождения, сделал вершину плоской, удобной и устойчивой.

– Так хорошо? – спросил он.

– Спасибо, – усмехнулся Эрвин. – Удобно, да. Ничего не делать удобно именно на таком энергетическом холме. Потому мы их и не создавали. Эволюция, знаешь ли, и в колонии эволюция. Счастье не дается даром, и некоторые обижаются.

Эрвин, конечно, имел в виду тех восьмерых, кто из-за квантовой неопределенности то появлялся, то исчезал. Каждый мог оказаться в их числе, и потому не было счастливых колонистов. И быть не могло, потому что квантовые законы неумолимы.

– Надеюсь, – произнес Левкипп, обращаясь к Чембаре, но слова на самом деле относились ко всем, ибо мир изменился. – Надеюсь, ты не станешь покушаться на квантовую структуру.

– Почему же! – воскликнул Чембара. – Что за странная идея – квантовая неопределенность!

– Эй! – Эрвин переместился от новичка на соседний холм. – Если отказаться от принципа неопределенности, физический вакуум вспенится, бесконечная энергия выделится и…

– …Да, за бесконечное время, – буркнул Альберт. – Произойдет то, на что у нас не хватило решимости. Воли. Разума, наконец. Я всегда полагал, что квантовая природа материи – насмешка над разумным строением реальности.

– Ты полагал не совсем это, – вмешался Нильс, – но не будем заново начинать дискуссию.

– Меня, – задумчиво произнес Эрвин, – всегда смущало мое уравнение, и я сожалею, что имел к нему какое-то отношение.

– Воистину своевременное признание, – хмыкнул Альберт.

– Значит, решено? – нетерпеливо воскликнул Чембара. – Классическая вселенная вместо квантового вакуума?

– Обсудим, – вмешался Левкипп. – И при консенсусе…

– Которого не будет, пока вселенная – квантовая, – напомнил Эрвин. – Те восемь колонистов…

– Послушайте, – Чембара был нетерпелив. Существуя уже в вечности, он все еще измерял собственное время секундами короткой жизни, прожитой на Земле. – Послушайте! Вы поддерживали колонию, вы поддерживали равновесие и разумный смысл в мире, но создали его не вы! Была другая колония другой Земли…

– В бесконечно далеком прошлом, – сказал Левкипп.

– Это была ошибка! А вы приняли ее как должное.

Ответом было молчание.

– Знак согласия? – произнес Чембара.

– Ужасно, – подал голос Нильс. – Классическая определенность? Никакой свободы воли? И в мире невозможно станет рождение такой личности, как ты, Чембара, свободный от любых стереотипов? Ты для того и придумал – не терпишь конкурентов?

– Напротив, – спокойно отозвался Чембара. – Просто в классическом вакууме вместо единственной квантовой вселенной с бесконечным множеством запутанных состояний мы создадим бесконечное число классических миров, взаимодействующих друг с другом. Не понимаю! – воскликнул он. – Я должен объяснять вам преимущество такой физики?

– Боже… – пробормотал Эрвин. – Мир, где будущее таково, каким каждый хочет его видеть…

– Счастье…

Кто это произнес?

– Для всех…

Кто сказал эти слова?

– Даром? – В чьем-то голосе прозвучало недоверие.

Нет, конечно. Бесконечно большая энергия квантового вакуума – достаточная плата.

Никто и отвечать не стал.

– Итак, – деловито произнес Чембара, – это мир, который мы создадим и будем познавать заново.

– Хильда, – тихо произнес Эрвин. – Я обещал вернуться…

***

Эрвин прожил еще три года и умер в январе тысяча девятьсот шестьдесят первого. Похоронили его в Вене, и, когда гроб опускали в могилу, физическая суть Эрвина, то, что называют душой, в существовании которой он всегда сомневался, уже стала частью бесконечного в пространстве-времени физического вакуума, вспененной квантовой реальности.

В колонии появился новый обитатель, и мир изменился.

– Я вернусь, Хильда, – сказал Эрвин.

– Все мы вернемся, – поддержал его ехидный Левкипп. – Кто куда. Кто как. Кто зачем. Эй, Чембара, ты сможешь воскреснуть! Слышишь, чокнутый?

Касается не только физики)

Не физика заканчивается, а время старой парадигмы. Система научных парадигм изначально ограничена, как любая система, отражающая природу, а не являющаяся самой природой.

«Наука и жизнь», № 6, 2017 Павел Амнуэль, Математические миры Тегмарка

https://t.me/pavelamnuel/3

И услышал голос…

#Amnuel #чтиво И у меня так же, и я там же, и мне то же. Но мне, кажется, что в моем издании я читал «Здесь высоко» или Павел мне тоже говорил, просто.

В общем, а я рад, что герой не совершил суицид. Нечего. Ишь.

Но это и мой любимый рассказ у Павла. Хотя как, этот рассказ был у меня первым амнуэлевским рассказом, указателем на целый пласт литературы для меня, стал поводом к знакомству с самим Павлом. Как мне его не любить?)))

Image may contain: 1 person

Александр Хакимов

Yesterday at 7:34am ·

Как всегда, по вторникам…

Александр Хакимов. ДЕСЯТКА ЛУЧШИХ РАССКАЗОВ СОВЕТСКИХ ФАНТАСТОВ. № 3

В 1987 году в популярном советском журнале «Искатель» я прочитал небольшой по объему рассказ «И услышал голос». Осмыслил его. И с той самой поры и до сегодняшнего дня непоколебимо готов внести его в десятку лучших рассказов советских фантастов и даже в топ-десятку лучших рассказов, написанных фантастами мира.

Автор – известный астрофизик Павел Амнуэль, бакинец, который долгое время работал в Шамахинской обсерватории и в Институте физики Академии Наук Азербайджана, и был широко известен и как ученый, и как писатель-фантаст. Последние четверть века Павел Рафаэлович живет в Израиле и продолжает активно работать – и как ученый, и как писатель-фантаст, создавая все новые и новые повести, романы, статьи… Но, поскольку я в рамках данной десятки фокусирую внимание на рассказах, то – «И услышал голос». Однозначно.

Действие рассказа происходит в будущем, когда сотрудники Института Времени, так называемые «хронографисты», получили возможность погружаться в прошлое – сначала не очень отдаленное, а потом все более и более глубокое. Интрига возникает тогда, когда один из хронографистов, посетив верхний архей (то есть четыре с половиной миллиарда лет назад), время, когда на Земле должна была возникнуть жизнь, не обнаруживает там абсолютно никаких ее признаков!

Специалисты-теоретики заговорили о так называемых «виртуальных мировых линиях»; если верить им, то вся история жизни на планете Земля, а также возникновение и развитие человечества, по сути своей беспричинные, а значит, не имеющие следствий в общем развитии Вселенной, — существуют на виртуальной мировой линии, которая может в любой момент оборваться, и тогда «Земля мгновенно станет такой, какой была четыре с половиной миллиарда лет назад, и будет развиваться в соответствии с логикой природы, и никакого человечества, которое эту логику нарушило, не будет» (с).

Трудно жить, осознавая, что весь мир вокруг в любую минуту может «аннулироваться». Трудно и страшно. И человечество решает «подстраховать» себя. Туда же, в верхний архей, отправляется главный герой рассказа, хронографист, и к его машине времени прикреплен контейнер с шестнадцатью тоннами протобионтов – «закваски» будущей жизни на планете Земля, которую надлежит сбросить в первобытный океан… Подвести или ошибиться нельзя: каждый запуск человека в столь глубокое прошлое связан с колоссальными энергетическими затратами, другого такого случая может и не представиться.

Прибыв на место и готовясь к выполнению задания, главный герой вдруг слышит внутри себя чей-то голос! Оказывается, на юной Земле существует небелковая форма жизни, и не просто жизни – Разума! Окутав Землю газообразной оболочкой, этот Разум управлял океанами, земной корой, климатом… Он возник задолго до первых простейших белковых организмов, за целый миллиард лет… и впоследствии исчез, не оставив никаких следов.

Главный герой рассказа оказывается перед чудовищным выбором. Сбросив в архейский океан шестнадцать тон «закваски», он тем самым включит механизм уничтожения протоРазума (который будет погублен бурно выделяющимся кислородом), зато положит начало белковой жизни и человечеству; воспрепятствовав сбросу – человек сохранит в неприкосновенности протоРазум, но при этом пожертвует будущей жизнью и, в итоге, человечеством (да и самим собой)… Казалось бы, вопрос ясен: люди в первую очередь, какой еще может быть выбор?! Но главный герой мучается, ибо прекрасно осознает объективную равноценность двух этих вариантов жизни и разума, а также понимает, что альтернативы нет: или-или, сохранение одного означает неминуемую гибель другого…

До автоматического сброса протобионтов – одиннадцать минут. И за это время главный герой должен «решить за весь мир, за два разумных мира, должен выбрать».

Он может нажать на кнопку и отключить механизм сброса. Но он медлит, выбирая. И он выбирает. «Сейчас я был – все люди. И мог сколько угодно твердить, что не готов принимать таких решений, что это жестоко… Но я должен был решать» (с).

И главный герой дожидается того момента, когда контейнер автоматически раскрывается, и триллионы протобионтов вываливаются в океан.

Так один-единственный человек становится родителем нового мира – и в то же время убийцей мира старого.

Главный герой возвращается в свое время с неимоверно тяжким грузом на душе – он и только он знает, КАКУЮ цену пришлось заплатить за право человечества существовать на этой планете… И он не должен, просто не имеет права рассказать об этом кому бы то ни было. Зачем людям знать, с чего они начали жить?..

Думаю, нет нужды объяснять, почему я считаю рассказ Павла Амнуэля достойным включения в десятку лучших рассказов советских фантастов. Это тот самый случай, когда высокую трагедию можно выразить лишь с помощью фантастики, и никак иначе. Здесь — мучительный выбор, чувство ответственности за совершенный поступок и осознание его последствий, возведенные в квадрильонную степень. Никакой другой жанр на это не способен.

Совсем недавно я узнал (рассказал сам Павел Рафаэлович), что в авторской версии его рассказа главный герой совершает суицид, более не в силах носить в себе ужасную тайну. Но редакция «Искателя» отвергла такую концовку, сочтя ее, видимо, слишком «чернушной».

Думаю, зря отвергла. Такая концовка лишь усилила бы эффект от рассказа.

Математические миры Тегмарка

#Amnuel #светглаздраконов #Человеки Для тех у кого нет телеграма, кто не читает Науку и жизнь, кто не подписан на Амнуэля, и, вообще, прощелкал все в жизни, вот базовая статья, полностью (базовая, в которой основы рассказаны)

Двадцать лет назад американский научный журналист Джон Хорган опубликовал книгу «Конец науки». Хорган побеседовал с самыми выдающимися учеными своего времени: Роджером Пенроузом, Стивеном Вайнбергом, Гансом Бете, Карлом Поппером, Томасом Куном, Ричардом Докинзом, Наумом Хомским и многими другими. Каждому он задавал вопрос: «Будет ли наука развиваться вечно, или мы присутствуем при ее конце?» Ответы он получил разные, но общий тон – и выводы Хоргана – оказался довольно пессимистическим. Ганс Бете выразил, как считает журналист, общее мнение относительно того, есть ли будущее, например, у физической науки.

«Может ли когда-нибудь, – спросил Хорган, – в физике произойти еще одна революция, подобная той, что дала квантовую механику?»

«Очень маловероятно, – ответил Бете устало».

Вопрос был задан и ответ получен в 1995 году, когда очередная революция в физике шла уже полным ходом. Пройдет, однако, еще немало лет, пока новая научная парадигма не станет всеобщим достоянием. Не физика заканчивается, а время старой парадигмы. Система научных парадигм изначально ограничена, как любая система, отражающая природу, а не являющаяся самой природой. Впрочем, к этому утверждению мы еще вернемся, а пока – о смене парадигм.

С появлением принципиально новой технической идеи (новой парадигмы – в науке) развитие ее сначала идет медленно, происходит «освоение рабочего поля». Затем развитие ускоряется и приобретает экспоненциальный характер. Проходит, однако, время, и происходит то, что всегда случается в развитии любой системы парадигм: экспоненциальная часть кривой сменяется на более пологую. Это означает, что развитие системы завершается, и скоро произойдет смена парадигм. Система становится самодостаточной, ничего больше в ее рамках не получишь. Так, например, выглядела система под названием «физика» в конце XIX века. Физику хоронили в конце XIX века так же, как в конце ХХ – начале XXI.

Оставаясь в рамках парадигм физики ХХ века, Хорган был прав, утверждая, что науке этой приходит конец, и перечисляя области, в которых ученым предстоит только углубленное изучение деталей.

Однако самая основа физики была поколеблена еще в первой трети прошлого века. Лучшие ученые того времени чувствовали приход перемен, но до последнего держались привычной парадигмы.

Речь идет о квантовой физике – самой точной, востребованной и, в то же время, самой таинственной из наук. В 1926 году Эрвин Шредингер написал коротенькое уравнение, описывающее состояние элементарной частицы. Вся современная электроника – от компьютеров до смартфонов – была бы невозможна без решения соответствующих квантовых уравнений. Но с точки зрения логики и даже здравого смысла уравнение Шредингера содержало внутреннее противоречие, о котором физики много лет старались не думать, чтобы не портить впечатление о блестящих предсказаниях квантовой механики.

Дело в том, что уравнения Шредингера имеют не одно решение для каждого случая, но – множество. Два, три, сто, миллион… Решений много, но в эксперименте ученые всегда наблюдают нечто единственное. Значит, верно одно – соответствующее опыту, критерию истины, – решение. А что же остальные? Ведь остальные решения – три, сто, миллион! – тоже, в принципе, правильны!

Что-то не то либо с уравнением, либо с реальностью. Чтобы избавиться от неприятных мыслей, патриархи квантовой физики решили пожертвовать реальностью, сохранив уравнение. Так в двадцатых годах прошлого века возникла «копенгагенская интерпретация» уравнений Шредингера. «Да, – сказали физики, – у уравнения множество решений, и каждое ничем не лучше и не хуже других. Пока наблюдение не произведено, все решения реализуются, и частица находится одновременно во всех возможных состояниях: в суперпозиции. Но как только наблюдение произведено, все состояния, кроме одного, исчезают. Коллапсируют. Именно наблюдатель выбирает, какое из множества состояний элементарной частицы соответствует реальности. Все прочие – призрак, хлам, дым»…

Физики понимали странность такой идеи, но уравнения прекрасно работали, и ученые предпочитали не задумываться о внутренних противоречиях любимой теории.

В 1957 году американский физик Хью Эверетт предложил идею, которая это противоречие разрешила, но создала в умах физиков внутренний барьер неприятия. Об идее Эверетта «Наука и жизнь» уже рассказывала: наблюдаем мы только один результат эксперимента, потому что все остальные реализуются в других вселенных. Существует столько вселенных, сколько решений есть у уравнения Шредингера. И в каждой вселенной есть свой наблюдатель, фиксирующий иной результат опыта, не тот, что наблюдает физик в нашем мире.

Проверить, так ли это, чрезвычайно трудно или вообще невозможно. Если другие галактики мы хотя бы можем наблюдать, то другие вселенные находятся вне наблюдательных возможностей! А то, что невозможно ни проверить, ни опровергнуть, – не наука, как утверждает Поппер.

И потому довольно долго многомировая теория считалась экстравагантной ненаучной выдумкой. До тех пор, пока многомирие не появилось в инфляционной модели Большого взрыва, придуманной и развитой Аланом Гутом, Андреем Линде и другими физиками. В космологии оказалось, как в квантовой механике: если теория верна (а ее выводы подтверждали многочисленные наблюдения), то вариантов инфляции может быть множество, даже, возможно, бесконечно много. То есть, кроме Большого взрыва, породившего нашу Вселенную, должны происходить и другие Большие взрывы, порождая огромное число самых разных вселенных. Более того: в этих вселенных реализуются другие законы физики! Другая, например, постоянная Планка. Атомы распадаются, едва возникнув, звезды вовсе не рождаются…

А тут еще и теория струн возникла и укрепилась как прекрасный инструмент для описания квантовых явлений. Струнных теорий – совершенно равноправных (ни одна не лучше и не хуже других!) – тоже оказалось огромное количество. Физики насчитали таких теорий 10 в 500 степени, единица с пятьюстами нулей! Сейчас предполагают, что струнных теорий – а значит, и соответствующих вселенных – может быть бесконечно много!

Многомирия вползали в физику упорно и настойчиво – их не пускали в дверь, они вползали в окна…

И определение Поппера стало трещать по швам. Большинство физиков убеждено, что струнные теории правильны. Но ни одна проверке не поддается! Значит, струнные теории – ненаучны? Но тогда ненаучна и теория инфляции, из которой прямо следует существование множества вселенных?

Сейчас физики обсуждают различные многомировые идеи и теории, не отдавая ни одной предпочтение. Парадигма «наша Вселенная – единственная» меняется на глазах…

А как же опыт – критерий истины? Что ж, физики не перестают придумывать способы экспериментально или с помощью наблюдений доказать истинность многомировых теорий.

***

Двадцать лет назад (тогда же, когда Хорган опубликовал «Конец науки») американский физик Макс Тегмарк рассказал, как можно на личном опыте проверить, существует ли многомирие. Идея «личного эксперимента» шокировала физический истеблишмент, но Тегмарк добился того, что идеи многомирия стали приобретать все больше сторонников и из маргинальных оказались частью научного мейнстрима.

Если многомирие реально, то существует множество (возможно, бесконечное!) миров, где живут наши точные копии. Настолько точные, что проживают все перипетии нашей жизни, думают, как мы, поступают, как мы. Но есть и множество (возможно, бесконечное!) миров, где наши копии поступают иначе. Что произойдет, если вы вдруг погибнете? Поскольку ваша копия в другом мире продолжает жить, то вы, погибнув, ощутите себя живым и даже подозревать не будете, что в какой-то вселенной стали хладным трупом. Умерев в одном мире, вы продолжите жить в другом. Потом в третьем, четвертом… миллионном…

Проверить это просто. «Возьмите револьвер, – предлагает Тегмарк, – зарядите пятью холостыми патронами и одним боевым. Покрутите барабан и выстрелите себе в висок. Пять шансов из шести, что вы услышите хлопок и разочарованно положите оружие. Но есть один шанс из шести, что после выстрела вы окажетесь в другой вселенной, той, где другой “вы” тоже сыграл в “русскую рулетку” и ему, в отличие от вас, выпал счастливый билет. И вы продолжите жить, так и оставшись в уверенности, что выстрел был холостым. А где-то в уже покинутой вами вселенной безутешные родственники будут плакать над вашим телом».

Правда, Тегмарк предупреждает: ни в коем случае не проводите этот опыт, тщательно не подготовившись. С подготовкой – сложнее. Речь-то идет не о простом эксперименте, а квантовом. Переход состоится только в том случае, если это будет полностью квантовый процесс. Все должно произойти за квантовое время, а оно чрезвычайно мало – 10 в –34 степени секунды. Ваш здешний аналог должен быть в течение этого времени гарантированно убит, а не, скажем, тяжело ранен. Есть и другие ограничения, которые делают «квантовое самоубийство» сугубо мысленным экспериментом. Это, кстати, ставят Тегмарку в вину все его противники, которых у американского физика, конечно, немало. «Какой смысл, – говорят они, – обсуждать эксперимент, который невозможно провести и который, следовательно, ничего не может доказать?»

Но дело-то – в принципе! «В принципе, – утверждает Тегмарк, опираясь на весь авторитет квантовой физики, – умерев здесь, вы продолжите жить “там”, и это гарантирует любому человеку бессмертие в мире квантовых законов».

А законы эти нерушимы и незыблемы.

«Квантовое самоубийство» Тегмарка привлекло внимание не только физиков, но и всех, кто физикой интересуется. Сам же Тегмарк, спровоцировав физическое сообщество на бурные дискуссии о многомириях, попытался свести известные типы многомирий в одну систему. Что из этого получилось, Тегмарк изложил в книге «Наша математическая вселенная».

***

Чтобы не запутаться в терминах, сначала определим, что мы имеем в виду, когда говорим «вселенная». Физики полагают, что вселенная – область пространства-времени, доступная наблюдениям. Наша Вселенная возникла в Большом взрыве 13,78 миллиардов лет назад. За эти годы пространство расширилась из-за инфляции чуть ли не до 50 миллиардов световых лет, но видеть мы можем только то, что находится на расстоянии максимум 13,78 миллиардов световых лет. С большего расстояния свет дойти до нас не успел и никогда не успеет. Это и есть наша Вселенная – то, что мы в принципе можем наблюдать.

Но на расстояниях более 14 миллиардов световых лет могут располагаться аналогичные вселенные, подобно островам в бесконечном океане. Поскольку океан бесконечен, то и число островных вселенных тоже, скорее всего, бесконечно велико. А количество частиц в каждой вселенной ограничено (в нашей, например, около 10 в 90 степени – гигантское, но не бесконечно большое число). И тогда неизбежно существуют миры, полностью совпадающие с нашим. Где-то мы уже прожили жизнь, где-то еще только начинаем. В этих мирах осуществляются все физически возможные варианты наших жизней, только узнать об этом нам не суждено – слишком далеко эти вселенные находятся, свет от них никогда до нас не дойдет.

Предсказать существование такого многомирия можно и без квантовой физики – достаточно классической. Вселенные существуют в едином бесконечном пространстве-времени, а потому во всех – одни и те же физические законы. Это обстоятельство объединяет островные вселенные в одно многомирие. По Тегмарку – многомирие Первого уровня, многомирие-I.

***

Интереснее, однако, многомирие Второго уровня (многомирие-II). Множество (возможно, бесконечное!) вселенных возникает в ходе хаотической инфляции, результатом которой становится множество Больших взрывов. Миры в этом случае получаются гораздо более разнообразными, чем в случае многомирия-I. Там пространство, по определению, одно-единственное. И потому в многомирии-I один набор законов природы. Иное дело – многомирие-II. Здесь законы физики «создаются» в результате инфляции в разных пространствах, и в каждом могут быть свои физические законы. Вариантов бесконечно много, и у каждой вселенной свой эволюционный путь. В подавляющем большинстве инфляционных вселенных жизнь невозможна, зарождается она лишь в очень малой части миров. Но миров бесконечно много, а потому даже малая их доля – тоже число бесконечно большое! И потому в многомирии-II бесконечно много Земель, бесконечно много человечеств и бесконечно много каждого из нас, проживающего самые разные жизни.

Многомирие-II бесконечно «богаче» разнообразными физическими явлениями, чем многомирие-I.

***

Есть еще квантовое многомирие. Законы физики (как бы разнообразны они ни были в каждом из миров) приводят к тому, что любой процесс квантового взаимодействия «ветвит» мироздание. Число вариантов может быть небольшим (в простых системах) и огромным – в системах сложных. И потому каждое многомирие-II порождает каждое мгновение все новые и новые миры – просто потому, что частицы взаимодействуют, все результаты всех взаимодействий не имеют никаких преимуществ друг перед другом, и потому все физически реальны.

Квантовое многомирие (многомирие-III) бесконечно разнообразнее многомирия-II, которое, в свою очередь, бесконечно разнообразнее многомирия-I с одинаковыми в каждой вселенной законами природы.

Прежде чем подняться вслед за Тегмарком на четвертый уровень, остановимся и оглянемся. Три типа многомирий, бесконечное число самых разнообразных миров. Что между ними общего, если даже законы природы различны?

Математика.

***

Все, без исключения, вселенные описываются математически.

Галилей писал: «Природа разговаривает с нами на языке математики». Нобелевский лауреат Юджин Вигнер в XX веке говорил: «Эффективность математики в естественных науках невероятна и нуждается в объяснении».

Тегмарк попробовал объяснить.

Каждый объект Вселенной обладает физическими свойствами. Солнце желтое, массивное, горячее. Яблоко зеленое, круглое, жесткое. Но давайте погрузимся вглубь – на атомарный уровень. Здесь эти свойства исчезают. У атома нет цвета, и понятие температуры к отдельному атому неприменимо. Атом не круглый, не жесткий, не зеленый. Физических свойств у атома много меньше, чем у системы атомов – молекулы, а у молекулы физических свойств много меньше, чем у яблока, человека или Солнца.

А какими физическими свойствами обладают элементарные частицы? Масса, энергия (которая, в конечном счете, тоже масса), импульс, момент вращения… Все? Но импульс и вращательный момент (спин) – это, вообще говоря, уже не материальные сущности. Это абстракция. Числа.

Элементарные частицы, как утверждают физики, – всего лишь особые колебания неких струн. А струны даже массы не имеют! Масса создается в процессе струнных колебаний (бозон Хиггса!). Струна, вообще говоря, объект не физический, а сугубо математический. Число.

Что такое пространство, заполненное звездами, – по Эйнштейну? Это, по сути, геометрия. «Изучать пространство, – пишет Тегмарк в книге “Наша математическая вселенная”, – все равно, что изучать геометрию. А геометрия – часть математики». Свойства пространства – размерность, кривизна, топология, – свойства математического объекта.

И получается, что на самом фундаментальном уровне природы физики нет вообще, а есть только и исключительно математика! Все физические объекты (и мы с вами!) являемся, если разобраться, сугубо математическими структурами.

Вот Тегмарк и сделал вывод, который лишь выглядит шокирующим, а на самом деле, скорее всего, справедлив и однозначен: природа не ОПИСЫВАЕТСЯ математикой. Природа ЕСТЬ математика! И не более того.

Суть элементарных частиц заключена в числах – спине, заряде, лептонном числе. А эти числа – сугубо математическая структура.

Еще более фундаментальная мировая сущность: волновая функция, движущаяся в гильбертовом пространстве, обладающем бесконечно большим числом размерностей. И волновая функция, и гильбертово пространство – объекты сугубо математические.

В основе физических законов лежат мировые постоянные – постоянная Планка, тонкой структуры, тяготения, скорость света… Числа, числа, числа.

Физики много лет пытаются понять, ПОЧЕМУ физические законы такие, какие есть? Если математическая структура – это сама физическая реальность, то на этот вопрос можно дать простой и ясный ответ. Существует бесконечное множество различных внутренне непротиворечивых математических структур. И числа – мировые постоянные – всего лишь показывают, в какой именно математической структуре мы живем. Эти числа не говорят нам НИЧЕГО о физической реальности, они – как адрес на конверте – лишь указывают наш адрес в мироздании, указывают, к какой математической структуре мы с вами относимся.

«В мире, – утверждает Тегмарк, – нет ничего, кроме бесконечно большого числа разнообразных математических структур». Это и есть «окончательное» многомирие. Многомирие-IV. Многомирия низших уровней (I, II. III) – лишь специфические части математического многомирия-IV.

И если так, то естественные ответы возникают на самые фундаментальные вопросы физики и всего нашего бытия. Например, о том, что такое время. В математическом многомирии время – иллюзия, возникающая в нашем сознании. Что есть самосознание? Это субструктура математической структуры. И так далее.

И еще, очень важное: исследовать многомирие-IV гораздо проще, чем изучать любое другое «нижестоящее» многомирие – хотя бы потому, что для изучения математических структур любой сложности достаточно иметь хорошие идеи и мощные компьютеры.

Парадоксальная, удивительная, но красивая, внутренне непротиворечивая, самосогласованная теория. И вот что можно сказать в заключение. Если Тегмарк ошибается и многомирия-IV не существует, значит, когда-нибудь в будущем физикам придется поставить точку в своих исследованиях. Ученые натолкнутся на непреодолимое препятствие – отсутствие математического описания. Вот тогда-то наука действительно закончится.

А если мироздание – это математическое многомирие-IV, то познание не прекратится никогда.

***

В начале статьи есть фраза: «Система научных парадигм изначально ограничена, как любая система, отражающая природу, а не являющаяся самой природой». Так считает сейчас большинство ученых. И потому ученые (а за ними – внимающее ученым человечество) полагают, что науке, возможно, уже сейчас приходит конец. А в будущем конец науки неминуем.

Но если прав Тегмарк, наука не закончится никогда.

Это радует.